QR-код для пожертвований через СБП в вашем смартфоне.
ВЕРСИЯ ДЛЯ ANDROID
День памяти жертв репрессий
30 октября – День памяти жертв политических репрессий
Передачи из архива радио «Град Петров»
Сборник
В следующем году будет 110-летие 1917 года и 90-летие 1937-го. Но 30 октября ежегодно – День памяти жертв политических репрессий. Предлагаем вашему вниманию подборку цитат из передач радио «Град Петров».
В 2026 году возложение цветов в День памяти жертв репрессий:
на Троицкой площади у памятника Соловецкий камень — 9:45
на Левашовском мемориальном кладбище — 12:00
Анатолий Разумов, руководитель Центра «Возвращенные имена» при РНБ, составитель Книг памяти:
Из предписаний на расстрел и конвойных документов следует, что приговорённых к расстрелу жителей области доставляли в Ленинград на Нижегородскую улицу, 39, в Отделение тюрьмы ГУГБ (отделение Дома предварительного заключения). Туда же переводили перед расстрелом заключённых из тюрьмы на Воинова (Шпалерной) и из «Крестов». Массовые казни совершались именно в тюрьме на Нижегородской, вместительной и с удобными подъездными путями. Приговоры приводили в исполнение сотрудники комендатуры УНКВД ЛО во главе с комендантом Поликарповым. Приговоры по бессудным приговорам не объявляли. Говорили, что переводят в другое место, ведут на профосмотр или медосмотр. Отбирали личные вещи и сбрасывали в общую кучу. Связывали за спиной руки. Сверяли «установочные данные» (фамилию, имя, отчество, год и место рождения). Прокурорского и медицинского наблюдения за казнью не было.
Расстрел как высшая мера наказания в 1937-1938 годах не всегда означал расстрел на практике. В разных городах, в зависимости от местных обстоятельств, применялись удушение, утопление, оглушение дубинами по голове, доставка к месту казни в фургонах с выхлопными газами или в грузовиках, крытых брезентом поверх штабеля заключённых с кляпами во рту, и даже, как выяснила в годы реабилитации Комиссия Президиума ЦК КПСС, зарубание топорами. Известно, что ленинградские чекисты стреляли, а также применяли в расстрельных операциях деревянные дубины.
Даты расстрела, указанные в актах о приведении приговоров в исполнение, являются отчётными, но далеко не всегда верными. Расстреливать полагалось сразу, но разве можно в течение суток после приговора доставить приговорённых из Мурманской, Псковской и других тюрем? Поэтому отчитывались положенной датой, а по мере доставки ставили «галочки» в предписаниях на расстрел и «достреливали». Подтверждены десятки случаев, когда перед расстрелом заключённых «отставляли от операции» – для дополнительных допросов, для уточнения расхождений в «установочных данных». «Отставленных» расстреливали по служебным запискам спустя несколько дней, недель или месяцев после официальной даты расстрела. Писателя Сергея Колбасьева расстреляли на Нижегородской, 39 почти через три месяца после официального расстрела. С другой стороны, во множестве случаев после приговора выяснялось, что заключённый давно умер в тюрьме от болезни или побоев.
Начиная со второй половины 50-х годов семьи расстрелянных получали от государства порой по два-три лживых свидетельства о смерти на одного и того же человека, с указанием разных дат и причин смерти, латы обычно разбрасывались на период войны.
…
В 1989-1990 годах для выявления границ могильных ям территория Левашовского спецобъекта НКВД была обследована Трестом геодезических работ и инженерных изысканий и рабочей группой Всероссийского научно-исследовательского геологического института. Была проведена съёмка местности и в нескольких местах пробурены скважины, подтвердившие наличие захоронений в центральной и северной частях кладбища. Границы могильных ям были обозначены колышками и бечёвкой, но ничем дополнительно не выделены. Просевшие братские могилы подсыпали привозным морским песком. Задача раскопок, эксгумации и перезахоронения останков погибших не ставилась.
Каждый из нас должен и хочет знать, где похоронены его родители, чтобы принести свечку, цветочки в какие-то определенные даты. Искать своего отца я стал очень давно, когда еще не было ни гласности, ни свободы. Я писал и в прокуратуру, и в Министерство внутренних дел с просьбой рассказать, где мой отец. Я посылал письма с уведомлением, и мне приходило уведомление о том, что моя просьба, мое послание вручено. И на этом все заканчивалось, никакого ответа не было.
Когда стало более свободно, во времена Перестройки, я сказал: «Давайте не говорить о воспоминаниях и прочем, а чем-то заниматься». Я написал в газету, написал на радио, вопрос был один: кто что-либо знает о наших родителях, которые были арестованы в 1937-м? Сначала было затишье. Но через месяц-два пришло одно письмо, потом еще звонок, потом еще… А потом пошло много писем… Даже один необычный звонок был: «Я старый чекист, и я помню, куда мы их привозили ночью и где их расстреливали». Была еще загадка левашовского зеленого забора – зеленый забор и там собаки лают, а неизвестно, что там… Мы ходили вокруг забора и как-то в очередной раз там гуляя я познакомился с бывшими летчиками, там рядом аэродром. И они в свое время, в 1937-38 годах летали над этой территорией за забором и сверху видели выкопанные траншеи. Через неделю – эти траншеи уже закопаны, а рядом или где-то в другом месте выкопаны новые траншеи. Очередной полет – они видят, что закопаны уже те, которые они видели в прошлый раз, и снова выкопаны новые. … Вначале мы думали, что все 46 тысяч здесь, потом стало ясно, что были и другие места. … И когда открыли ворота и вошли туда – это было жуткое состояние. И я говорю: «Это здесь?» С нами был генерал, он сказал: «Да, твой отец здесь». Вот мое состояние: спустя 50 лет я увидел, узнал, где он похоронен, куда я могу приносить свечки… Но это жуткое состояние было. Позже нам разрешали приезжать туда раз в месяц. Олейников, сын поэта, делал пробы своими приборами на белок и определял, где эти рвы находились. Мы ставили колышки и протягивали шпагат. Там на этом месте были громадные деревья и сначала мы хотели сделать так, чтобы были какие-то могилки какие-то, обозначить это место, но для этого надо было бы спилить эти деревья. Мы отказались от этого. И сейчас это символическое кладбище: под каждым деревом чьи-то близкие, родители. … То, что мы делаем в Левашово – это наш символ. Мы сейчас не знаем, какое количество людей там. Но это все есть в архивах КГБ, они ведь знают, где и сколько. Я не знаю, где мой отец, может быть, в другом месте. Но я приезжаю сюда в определенные дни, в свои дни – 4 ноября, когда он был арестован, 30 октября, в общий день памяти.
* Отец, Тихон Романович Муравский-Кочерга, радиоинженер, ветеран Первой мировой войны. Обвинен в том, что вступил в Белую армию и что являлся шпионом английской, немецкой, вьетнамской, японской, индокитайской и проч. разведок. На допросах его зверски избивали, били ногами, сломали ребра, а от ударов по лицу вытекли глаза. Расстрелян 20 декабря 1937 по так называемому Списку польских шпионов № 48, который утвердили «двойки» в Ленинграде (Заковский и Позерн) и в Москве (Ежов и Вышинский). Мать, Розалия Иосифовна, выпускница Бестужевских курсов, сестра милосердия во время Первой мировой войны, училась в Первом медицинском институте, заведовала отделом здравоохранения Выборгского района. Провела долгие годы в лагерях ГУЛАГа. Умерла вскоре после освобождения, в 1957 году. Реабилитирована в 1999 г.
Наше счастье, что большая часть святых прославлялись в 2000 году, когда всё это делалось очень быстро, и такого «разглядывания фигур под микроскопом», как это происходит сейчас, всё-таки не было. Поэтому, слава Богу, сделали и сделали. Можем вспомнить, у нас есть в святцах мученики в Никомидии пострадавшие, 20 тысяч. Конечно, у них имен нет, их прославили, не разбираясь в том, на сколько процентов тот или иной достоин или не достоин канонизации, как он там себя повел, закричал ли он что-нибудь или нет. Все погибли во имя Христово. Так и здесь тоже. Слава Богу, что это было сделано. То, что Комиссия по канонизации работает сейчас с более жёсткими критериями, это вопрос очень сложный: необходимы ли действительно такие жесткие критерии.
У нас на приходе мы возвели память священномученика Платона Ревельского фактически в ранг престольного праздника для нашего прихода. По масштабу это аналог. А в память второго нашего новомученика, священномученика Карпа Эльба, мы просто решили, что мы каждый год примерно в этот день всем приходом едем в Левашово и служим там молебен ему. Поставили там памятник ему индивидуальный.
Книжка о новомученике, жизнь которого связана с вашим храмом, должна быть обязательно. Уж вопрос другой, нашёлся ли историк, который разработал этот вопрос детально, это вопрос второй, и желательно бы его тоже поставить, но даже если он не нашёлся, ну пускай это будет брошюрка, но чтобы она обязательно была.
Я совершенно не согласен с тем, что у нас тема с новомучениками как-то под спудом, что мы недостаточно делаем для их прославления. Это очень большой, кропотливый процесс, который все-таки работает, уж простите, по принципу «количество переходит в качество». Хотим мы этого или не хотим, но здесь срабатывает этот момент. Человек, который много насмотрел дел, он преисполнен этого опыта и этого знания. Или количество житий, которые издаются в епархии, которые можно где-то найти. Всё-таки, я думаю, важно, чтобы мы продолжали крутить колеса этого велосипеда. Плохо будет не тогда, когда мы будем мало знать, а в тот момент, когда велосипед остановится, когда не будет появляться ничего нового о них. Важно, чтобы эта работа продолжалась постоянно, только тогда эта память будет актуальна для нас.
Вопрос о памяти – это вопрос о правде. Потому что в наше время очень часто звучат призывы «не ворошить неудобную правду», «не ворошить неудобное прошлое». Но без правды невозможно приобщение к Тому, Кто о Самом Себе сказал «Я есть путь, истина и жизнь», ко Христу. И если мы выбираем комфортную полуправду умолчания о том, что происходило здесь, если мы готовы предать забвению память людей, разделяя их на категории: вот достойные памяти новомученики, а должны быть преданы забвению остальные, – кажется, это пред Богом не совсем правильно. Господь, как мне представляется, от нас ожидает того, чтобы мы научились безоценочному принятию людей. Как Господь есть Любовь, всякого человека любит и ищет для него блага, так и мы призваны не оценивать, не делить людей, тем более живших ранее, а сохранять о них память. Потому что без памяти, без прошлого, без правды – будущего нет, а возможен возврат, и повторение тех ужасов, которые были в прошлом. И нужно делать невозможным на уровне мировоззренческом повторение тех событий. Можно слышать о каких-то внешних, материальных достижениях советского государства, при полном забвении того, какой ценой зачастую они достигались, ценой жизней человеческих. И если мы делаем допустимым повторение этой истории, перекраивая, как бы переиначивая память, то мы окажемся ответственны перед последующими поколениями. Потому что сейчас те выборы, которые мы совершаем, влияют на жизнь тех, кто будет жить после нас. Поэтому пред Богом наша ответственность эту память хранить. У Бога все живы, люди эти не перестали эти существовать.
Протоиерей Александр Степанов:
Вот, дорогие друзья, мы окончили нашу краткую молитву. По существу эти собрания напоминают мне уже собрания маленькой группы городских сумасшедших. Нас меньше и меньше с каждым годом. Конечно, этот год, может быть, особенный в связи с пандемией, людей меньше. Но в целом, конечно, надо констатировать, что это никого особенно не интересует. Я вижу здесь пять-семь молодых людей, а в основном – люди уже старшего поколения.
К сожалению, надо вовремя какие-то меры принимать к тому, чтобы какие-то страшные преступления, события не повторились больше. Это надо делать вовремя. Это, вероятно, нельзя сделать спустя сто лет, двести лет. И потому, как это ни печально говорить и осознавать, нужны какие-то новые страдания, переживания, свежая кровь, пролитая на наших глазах, чтобы это опять стало для кого-то что-то значить. Слишком далеко это все уже отъехало в прошлое.
Да, молодежь, единицы какие-то, может быть, интересуются. Может быть, что-то прочтут, попереживают. Но в общем жизнь пошла вперед. Все, проехали. Тридцать лет назад тут бы стояло ну не полгорода, но тысячи людей. Сегодня – вот столько, сколько мы видим. И сотни, наверно, нет. Печально осознавать, но в этом есть и какая-то правда, что если мы не сумели как-то пережить это и сказать об этом так убедительно, жизнью своею что-то засвидетельствовать так, чтобы это было очевидно всем, привлечь внимание и сделать какие-то конкретные шаги и действия на уровне государства, на уровне общества, на уровне церкви, то мы должны пережить опять что-то страшное. Конечно, все будет не так, как было тогда. Дай Бог, чтобы это все было гораздо менее травматично и тяжело.
Елена Рыдалевская, исполнительный директор БФ «Диакония»:
Я каждый год прихожу, потому что это коснулось моей семьи. У меня шесть ближайших родственников пострадали от репрессий. Трое вернулись оттуда, а трое остались там навсегда. И это огромная боль. Мой папа был репрессирован в 17 лет в 1944 году после блокады Ленинграда и будучи жителем блокадного города. Репрессирован вместе со своей мамой и ее сестрой. И пребывание на Воркуте так подорвало его здоровье, что он умер в 49 лет, когда мне было 14.
Мне жаль, что нас сегодня здесь так мало. Мне кажется, что народ, который не помнит своего прошлого, обречен пережить его вновь. Когда даже церковные люди говорят, что Сталин эффективный менеджер, мне кажется, что это какое-то безумие. Он эффективный людоед, конечно. Это такие дикие оценки того, что произошло, что это представляется каким-то кощунством. Просто осквернение памяти тех лиц, которые в колоссальном количестве были истреблены в XX веке.
Осип Эмильевич Мандельштам скончался в пересыльном лагере на Второй речке около Владивостока. Сейчас это сам город Владивосток, это набережная, вполне цивильно отделанная, и никакого следа о том прошлом, которое это место занимало в нашей истории, не сохранилось. По крайней мере, на месте этого не определить. Этапирован он был туда осенью 1938 года. Этапирован после того, как очень быстро прошел период следствия; он был арестован 2 мая, а уже в сентябре был отправлен на Дальний Восток, хотя статья его – 58.10, «агитация» (какую он агитацию вел – смешно и говорить об этом), ее срок (до 5 лет) не предусматривал отправки в такие дальние лагеря. И когда он попал туда, там отбирали тех, кто должен по морю отправляться на Колыму, но его не отобрали как больного. Он действительно страдал астмой, хотя не очень-то старым был человеком, ему было 47 лет, но выглядел он уже достаточно немолодым и чувствовал себя очень скверно. Его должны отправить обратно на запад, но не далеко, а только до западной Сибири, в городе Мариинске был центр сибирских лагерей, Сиблага, который называли «отходняк», где отбывали заключение люди, неспособные к тяжелому физическому труду. То есть они не могли работать, а могли только «отдать концы». И вот его должны были туда отправить, но это требовало времени, и он оставался пока в этом пересыльном лагере. Довольно рано наступили холода. Он очень страдал от этого, а кроме того, он не получал никаких посылок, никто не знал еще, где он находится. В лагере началась эпидемия, и он от этой эпидемии и скончался. Вдова его, Надежда Яковлевна, стала добиваться по всем инстанциям, и, как это ни странно, сумела получить реальные документы о его кончине, поэтому известно, что он умер во Владперпункте именно в этот день, 27 декабря 1938 года. Но до сегодняшнего дня мы не можем сказать точно, куда надо отнести цветок или поставить свечку. И вот примерно в этом районе был поставлен памятник, но, к сожалению, его не один раз оскверняли, так что пришлось его убрать.
К столетию со дня рождения Мандельштама в нашем городе была установлена первая и единственная мемориальная доска. Она как раз на том доме 31 по 8-й линии Васильевского острова, где «на лестнице черной», на последнем этаже, в квартире 5, жили родные Мандельштама. И приехав под Новый, 1931-й, год в Ленинград, Мандельштам жил там с женой. И там были написаны эти стихи, о чем и говорит мемориальная доска. Интересно, что там подлежащим в тексте доски – стихотворение и первые строчки этого стихотворения, а потом уже – чье это стихотворение. Не «здесь жил такой-то», а «здесь было написано стихотворение Осипа Мандельштама…»:
Я вернулся в мой город, знакомый до слёз,
До прожилок, до детских припухлых желёз.
…
Петербург! я ещё не хочу умирать:
У тебя телефонов моих номера.
Петербург! У меня ещё есть адреса,
По которым найду мертвецов голоса.
Я на лестнице чёрной живу, и в висок
Ударяет мне вырванный с мясом звонок,
И всю ночь напролёт жду гостей дорогих,
Шевеля кандалами цепочек дверных.
У многих поэтов есть программные стихотворения о том, как они мыслят себе роль поэта, место поэта в жизни людей. У Пушкина, например, есть «Я памятник себе воздвиг нерукотворный». Вот программные сочинения Демьяна Бедного о писательском труде, 1931 год.
Я наспех пишу. По заказу.
Всего не высказать сразу.
Тороплюсь основное сказать как-нибудь…
Ни к чему атрибуты нам дряхлых веков
И эстетическое худосочие.
Соцстроительство – дум наших всех средоточие…
Можно ли сказать, что это вообще литература? Подходить к этому как к литературе не вижу оснований. Или вот стихотворение «Оскаленная пасть», это про кулаков:
Осатанелая кулацкая порода!..
Мы этой гадине неукротимо-злой,
До часу смертного воинственно-активной,
Утробу распилим стальною, коллективной,
Сверхэлектрической пилой!
…
Большинство произведений Маяковского послеоктябрьского периода содержат восхищение убийством «классовых врагов» или призыв к такому убийству: «Жарь, жги, режь, рушь!» (поэма «150000000», 1919-1920); «Хорошо в царя вогнать обойму!» (поэма «Владимир Ильич Ленин», 1924). Насилие должно принять всемирный масштаб: «Крепи у мира на горле пролетариата пальцы!» («Левый марш», 1918). «Мы тебя доконаем, мир-романтик! Вместо вер – в душе электричество, пар. … Всех миров богатство прикарманьте! Стар – убивать. На пепельницы черепа!» («150000000»). В стихотворении «Владимир Ильич!» (1920) поэт открыто благодарит Ленина за ясное указание, кого убивать: «Теперь не промахнемся мимо. Мы знаем кого – мети! Ноги знают, чьими трупами им идти».
Меня ужасает наличие в храме изображения Иосифа Сталина. Это не просто абсурд, это полная этическая и богословская дезориентация. Абсолютная неспособность художников и их заказчиков различать добро и зло, опираясь на новозаветные, евангельские критерии. Увы, но эти горе-мастера пытаются художественными средствами воцерковить невоцерковимое. Портрет Сталина в храме, внутри ритуального богослужебного пространства – как же такое возможно? Для людей, тысячами гнивших в лагерях, для всех этих обездоленных, обесчещенных, прошедших через коллективизацию и ГУЛАГи, для детей расстрелянных отцов и сосланных матерей, для всех, кто остался при большевиках без семей, без призвания, без родины, без всего в настоящем, кроме израненной жизни, с одной лишь памятью о прошлом, о той стране, где когда-то всё было иначе… Так вот, для всех этих, либо уже перешедших в другой мир, либо для все еще живущих среди нас людей – красные флаги, серп и молот, портреты коммунистических вождей в храме – это страшное, ужасающее кощунство. Это то же самое, что поместить у себя в квартире рядом с семейным портретом фотографию палача, убившего большую часть членов твоей семьи. Но даже если такие примеры действительно встречаются в нашей и византийской истории, ни в коем случае нельзя возводить их в канонический и мировоззренческий идеал. В конце концов, любая традиция без истины – это всего лишь ошибочный застарелый обычай. Вот этими словами Киприана Карфагенского я и закончу.
Есть понятие, которое сформировалось относительно недавно в новой исторической науке: не столько важно само событие, сколько его связь с обстановкой, с народом, с этносом, с социумом… Тотальная история требует особого размышления к тому, чего ради мы находимся здесь. Современные историки отмечают этот конфликт – между историей и памятью. Для меня как священника и для всех нас как верующих людей собравшихся здесь, вопрос очень важный, коллизия очень важна. Мы закончили наше богослужение вечной памятью. Так что же такое память? … Место памяти формирует этническую память. Если мест памяти нет или они становятся другими, то меняется этнос. Изменяется отношение к месту памяти – изменяется и народ, изменяется и страна.
В 2022 году в августе исполнится 100 лет со дня убийства митрополита Вениамина, священномученика, и его товарищей по его делу. Где они расстреляны? Мы даже точно не знаем: так это всё-таки был Петроград или Москва? Мы не знаем, точно ли это было в августе.
В комплексе документов о приведении приговоров в исполнение, которые здесь находятся в архиве ФСБ, документа об этом расстреле нет. Значит, надо искать. Может, через сто лет, наконец, мы найдём эти документы и будем знать, где это произошло.
В декабре 1937 произошел расстрел более 500 соловецких заключённых, «второй партии», там среди них расстрелян отец Павел Флоренский. Где это произошло? Вот приходится гадать. То сначала мы думали, может быть, это в Ленинграде, потому что там подписи коменданта Поликарпова на всех индивидуальных актах о приведении приговора в исполнение. А есть документ, который этому полностью противоречит, и в этом же комплексе документов – удостоверение, выданное помощнику Поликарпова палачу-орденоносцу Шалыгину, который в это время именно ездил со специальным поручением, это называлось «специальное поручение», в район Лодейнопольского лагпункта. Там-то, видимо, расстрел и произошёл.
В районе Лодейного поля искал Юрий Алексеевич Дмитриев, составитель Книг памяти и выдающийся поисковик. Искала Марина Муравьёва, составитель двухтомника о Свирьлаге. 500 человек расстрелять – это, знаете, не маленькая ямка. Это серьёзная большая операция была проведена и с полной конспирацией.
Но, знаете, всегда я думаю вот что: пусть мы не остановимся. У нас нет на это права. Мы будем отыскивать места злодеяний, мы будем отыскать все эти имена пострадавших, вносить их в Книги памяти и превращать места злодеяний в места памяти.
Вот люди не понимают, а это, может быть, из самого тяжёлого: у нас миллионы наших сограждан не имеют могил. Иногда это прошибает даже вот этих кричащих, что «ничего этого не было».
Что меня поразило, я могу сказать, что здесь скорее удивляет смелость людей, которые приходили к зданию Дворянского собрания, где шел процесс, они находились на улице и выражали свою позицию. Были и те, кто писал и ходатайствовал за осужденных, то есть они некоторых из них спасли. Уже в тридцатые годы этого не будет, не будет уже такой смелости. А здесь мы все-таки имеем дело с людьми, которые не были еще так большевизированы. И если мы будем говорить о совести, совести христианина, то здесь, в Петроградском процессе, она видна – люди пришли. В этом его значимость. Что, мне кажется, многие сейчас до конца не понимают. Что там не только показали себя большевики, обновленческое духовенство (по-разному), но и показали себя те, кто отстаивал каждого арестованного и впоследствии осужденного. И в этом большая разница между 1922 годом и последующими, когда потом многих арестованных – их будут фактически «не замечать».
…
К сожалению, вот лично мое мнение, до сих пор мы находимся в начале пути. Вот уже 30 лет прошло с момента канонизации мучеников Петроградского процесса 1922 года, с Архиерейского собора 1992 года. Казалось, тогда время было еще более открытое к изысканию, можно было получить доступ к документам, можно было издать их без каких-то таких проблем… Мне представляется, что во многом время было потеряно. И сейчас, конечно, самая главная задача – издать всё. Вот если будет издаваться то же «Дело» 1922 года, вот эти несколько томов – с купюрами, с какими-то ограничениями, мне кажется, что это определенное неуважение к памяти арестованных. Но пока что это важнейшее для нашей истории, и для церковной истории особенно, «Дело» Петроградского процесса 1922 года вообще никак не издано. Я повторюсь, оно не было издано до канонизации, церковный народ его не видел… И вот прошло несколько десятилетий после канонизации – «Дело» митрополита Вениамина, архимандрита Сергия Шеина, Юрия Новицкого, Ивана Ковшарова – четырех мучеников канонизированных, а также нескольких десятков арестованных и проходивших с ними по одному процессу, так и не издано у нас. Это проблема.
Никита Благово, директор музея истории гимназии Карла Мая:
Бабушка и дедушка от меня никогда ничего не скрывали, в частности, связанного с происхождением. Бабушка мне говорила, что мама умерла, скорее всего, потому что она перед этим полгода была на Шпалерной в камере предварительного заключения, в тюрьме (правда, я родился на свободе). Пребывание там, на холодном полу и так далее, отрицательно сказалось на её здоровье, так считала бабушка. Это я знал с самого раннего возраста.
Дважды за мое довоенное детство исчезал из дома дедушка. Его дважды арестовывали и ссылали на север, в Сыктывкар. Дедушка и бабушка умерли в блокаду. А перед этим не стало моего дяди Николая. Вы знаете, когда в детстве происходит что-то необычное, оно запоминается. 10 июня 1937 года, мне 5 лет. В четыре утра или около того в комнате переполох, пришли сотрудники НКВД, дядю арестовали. Больше мы его не видели. Мы с бабушкой ходили на Шпалерную, стояли там в очереди… А 20 декабря 1937 года нам сказали: «Десять лет без права переписки». Тогда никто не знал, что эта кощунственная фраза означала расстрел. Дядю звали Николай Михайлович Художилов. Он кончил 2-ое военное Константиновское училище и встретил смену власти (или октябрьский переворот) в чине прапорщика. В 1937 году он работал кочегаром на паровозе. В 1958 или 1959 году, когда стало возможно, мы с сестрой получили сначала документы о том, что он умер от болезни в 1942 году, а уже в 1990-е я получил копию «Дела». И вот некоторые запоминающиеся детали. Ну, протокол, допросы: вы вели антисоветскую пропаганду, вы являетесь шпионом (там польским, германским, ещё каким), вы портили оборудование… А последний протокол заканчивается ужасной фразой – рукой следователя написано: «В связи с физическим состоянием подследственного допрос прекращен».
Последние страницы «Дела» посвящены реабилитации. 1958 год, следователь нашёл человека, который написал донос на кочегара Николая Михайловича Художилова. И следователь предъявляет этот донос и спрашивает: вы подтверждаете написанное вами тогда? И вот ответ: я горько сожалею, что я погубил хорошего человека, я помню Николая Художилова, он был очень хороший человек, мы все его любили… Следователь спрашивает: а почему же вы тогда написали то, что в этом документе? И вот ответ: «Ко мне пришёл секретарь парторганизации и сказал: «Поступило сверху указание, надо выявить врага, вот этот подходит по анкетным данным, садись и пиши». Я говорю: «Я не хочу писать неправду». Но ему говорят: «Либо ты сейчас напишешь, либо ты выйдешь отсюда, я позову другого, который напишет и на него, и на тебя». Я был поставлен перед выбором. У меня жена, у меня ребёнок, либо я свою семью погублю, но останусь честным человеком, либо я погублю другого человека». Понимаете, вот в этом, может быть, даже квинтэссенция того страшного времени. Нормального человека поставили в такие условия. И даже трудно, на мой взгляд, так категорично обвинить человека в таких условиях. Вот те, кто поставил в такие условия – вот те, конечно, больше в этом виноваты.
Дядю расстреляли 20 декабря 1937 года. Мы тогда не знали этого. И через 10 лет, в 1947 году, ждали его…
Ирина Богданова, писатель, правнучка священника Михаила Николаевского:
Всю историю нашей семьи мне пришлось воссоздавать самой с помощью очень многих людей, потому что моя бабушка, дочка отца Михаила Николаевского, мне рассказывала, конечно же, о том, что случилось, и о дедушке она рассказывала, но не называла фамилий. Она рассказывала только о событиях, а имена людей, которые оказались в круге этих событий, мы уже восстанавливали сами. Но она сохранила очень много фотографий.
Я узнала, что «дело», по которому расстрелян мой прадед священник Михаил Николаевский, запрашивалось Чельцовыми. И что мой прадед был расстрелян вместе с отцом Михаилом Чельцовым. И я стала искать Чельцовых. Я открыла телефонную книгу и стала обзванивать всех Чельцовых. А оказалось, что телефона внуков отца Михаила Чельцова в телефонной книге нет. По одному номеру мне ответили: «Да, мы Чельцовы, но мы не имеем отношения к семье расстрелянного священника. Но, вы знаете, мой муж работает на автостоянке, и к ним ставит машину женщина по фамилии Чельцова. Вы можете позвонить на стоянку охраннику и попросить телефон этой женщины». Я позвонила и попросила телефон, и мне его дали. Я позвонила по этому номеру: «Здравствуйте, я внучка расстрелянного священника Николаевского, а не было ли и у вас в семье тоже расстрелянных священников?» Так мы познакомились с семьей Чельцовых. И все остальные подробности я узнавала от Чельцовых…
Все-таки они – победили. И я теперь говорю: спасибо Тебе, Господи, что я внучка жертвы, а не внучка палача.
Ольга Попова, правнучка священника Иоанна Зимнева:
Год назад мы были на пешеходной экскурсии и я обратила внимание на таблички на домах – маленькие неприметные знаки. У меня очень давно хранилась фотография прадеда, и я знала, что он репрессирован. Когда я связалась с «Последним адресом», мне сказали, что нужна справка о реабилитации, которой у нас никогда не было, потому что в семье боялись обсуждать эту тему – страх этих репрессий. Я написала запрос в архив ФСБ и мне дали возможность ознакомиться с оригиналом «Дела». И я дышать не могла, там такая боль, когда читаешь эти желтые страницы с настоящими росписями, с настоящими отпечатками пальцев, с выцветшими чернилами… И видишь, что сидит перед тобой изможденный человек, на стуле или на табуретке, которого просто мучают. Совершенно бредовые обвинения! Спустя две недели после ареста его расстреляли.
Анатолий Воронцов, правнук священника Федора Окунева:
Моя мама часто ходила в храм, и меня водила. Но вот такого «воцерковления» у нас, конечно, не было. Потому что дедушка во время войны сделал карьеру, он был военным летчиком, после этого он получил высшее образование, стал депутатом, фактически «замминистра» хлебопекарной промышленности всего Северо-Запада. Он был большой начальник, но он очень тепло вспоминал про своего отца, мне много рассказывал, но это были какие-то веселые истории, которые происходили в их семье… Дедушка показывал мне фотографии своего отца – он там в облачении, священник… Но от дедушки я никогда не слышал, что его отца расстреляли. Меня вообще воспитывала прабабушка. Я спрашивал ее: «Бабушка, вот у тебя висят дома две иконки, и ты молишься. А почему ты в храм не ходишь?» Она говорила: «Толенька, понимаешь, такие священники, как наш отец Федор, они расстреляны или погибли в лагерях. А те, кто перешел на службу к большевикам и служат в «красной церкви» – я им не верю, это предатели». Вот у нее была такая точка зрения. Она была человеком образованным, знала несколько языков… В блокаду наша семья уезжала через Дорогу жизни ночью по льду. Они поселились в Синозерской пустыни, в сторожке с окнами на храм.
Георгий Корольчук, актер, автор-чтец множества передач на радио «Град Петров»:
Мы же тогда были безбожниками. Дело в том, что у меня мама была репрессирована с отцом в своё время, и они нас оберегали от политических и религиозных взглядов, они отпустили это на волю, как это произойдёт само в жизни, что в конце концов произошло, но, может быть, времени прошло больше, чем нужно… Но она была верующим человеком, как оказалось потом, но я этого не знал.
И вообще, когда я готовился в юности стать кем-то, я совершенно не готовился быть артистом, я хотел быть поваром. Правда, мне мама рассказывала, что когда я был совсем маленьким, я говорил, что я хочу быть поваром или артистом, то есть такой текст у меня произносился, потому что я был клоуном на коммунальной кухне, я всех «показывал»… А поваром – ну, наверное, потому что было голодное детство.
Анатолий Чельцов, внук священномученика Михаила Чельцова, автор книги «Мы вправе знать»:
В 1933 году на моего отца, студента Ленинградского технологического института, был написан донос. Это донос все годы лежал в отделе кадров Технологического института, и только уже в начале девяностых годов отделы кадров стали открывать свои архивы. И однажды мне приносят газету «Технолог», где прямо портрет моего молодого отца и донос. И в конце доносчик пишет: а еще нужно обратить внимание на младшего брата, Семёна Чельцова, который учится в Институте гражданских инженеров… 1936-й – это год принятия сталинской конституции. Как только приняли Конституцию, то провели операцию по замене профсоюзных билетов. А главная цель этого обмена была – выявление происхождения всех членов профсоюза. От каждого «провинившегося» требовали покаяния, отказаться от родителей… И многие так поступали. Причем это выглядело так – проводилось собрание членов профсоюза, ты должен был публично выйти на трибуну и рассказать, какой у тебя плохой родитель. Семен категорически отказался от этой процедуры. Тогда его заставили писать это объяснение в письменном виде. Видите, он пишет на имя секретаря партийной организации института, Лесотехнической академии. Он пишет, на мой взгляд, очень сильный текст. Но именно за вот такой независимый, свободный, самостоятельный ум он и был арестован. Ему было 26 лет, а в 30 лет он погибает на архангельском лесоповале.
У отца Михаила было 7 детей. Все они пострадали, все до одного. И, конечно, они очень боялись. Поэтому, с одной стороны, они понимали, какой Семен хороший человек, а с другой стороны, рассказывать особенно не было возможности. Я приведу рассказ другого брата, Георгия. Он окончил тот же Инженерно-строительный институт и был распределен в Казахстан, в тот город, на месте которого сейчас находится Астана, Акмолинск он назывался тогда. Захолустный, провинциальный город. Это была весна 1941 года. Он решил навестить своего брата. Очень такой наивный, сильный, смелый человек. Он поехал искать этот лагерь. Когда он увидел брата, он не сразу его узнал. Семен успел только одну фразу сказать: «Юрка! Я скоро умру». Только одну фразу. Юра, уже возвращаясь домой, бежал по лесу, плакал, кричал… Он рассказывал: я был совершенно в таком непонятном состоянии, от этой несправедливости, от насилия, которое совершили над братом.
Через некоторое время дядя Юра едет с женой в Акмолинск, и к ним прибивается какая-то семейная пара, молодой энергичный такой Виктор, начинают дружить, вместе работают на стройках. И однажды, возвращаясь со стройки, этот Виктор падает и ломает себе ногу. До поселка еще 2 километра, уже вечереет, делать нечего, и Георгий этого Виктора несет до дома. И вот этот Виктор говорит: «Эх, Юрка, Юрка, знал бы ты, какую ты сволочь несешь». Через некоторое время арестовывают Георгия, обвиняют его во вредительской деятельности поповского сына, а обвинитель – этот Виктор, который все то время, что они «дружили», систематически доносил не него.
Всё тайное становится явным. Я знаю всех поименно – кто подписывал, кто мучил, кто стрелял. И что нам теперь делать? Господь им судья. Ведь наши новомученики страха перед ними не испытывали. Отец Михаил Чельцов был свободный русский человек, а те, кто убивал – они были рабы.
Елена Чельцова, внучка священномученика Михаила Чельцова:
Я была на исповеди и на причастии в Троице-Измайловском соборе. Рядом со мной исповедуется очень приятная пара – муж с женой, в возрасте, но как-то они отличались от всех. Мы вместе исповедались, вместе причастились. Потом литургия закончилась, и мы пошли к выходу. Смотрю – женщина стоит около стенда, который полностью посвящен жизни отца Михаила Чельцова, моего дедушки. Стоит с таким видом, что я подумала – может быть, это наша родственница, которую мы не знаем? Я не выдержала, говорю: «Вы знаете, а я внучка отца Михаила!» Она мне чуть ли не в ноги… Говорит: «А я – внучка тех, кто расстреливал… Мы с мужем приехали из Москвы, мы по интернету изучили весь жизненный путь отца Михаила. Я замаливаю грехи».
Эпоха новомучеников еще не осмыслена. Великое познается на расстоянии, видимо. А размах того, что происходило, был огромен. Мучили и расстреливали – не только по признаку веры. А если брать верующих – вот, смотрите, в нашем синодике 5,5 тысяч. У нас четыре патриарха были репрессированы. Местоблюститель Петр – в тюрьме скончался. В нашем синодике 14 митрополитов, 23 архиепископа, 37 епископов, 2020 священников – те, кто были репрессированы. 23 диакона, 53 – жены священнослужителей, 12 иподьяконов, 68 архимандритов, 36 игуменов, 11 игумений, 159 иеромонахов, 90 монахов, 6 архидьяконов, 29 иеродьяконов, 893 монахини. Из послушников – 91 человек репрессированы, псаломщиков 335, регентов 42 человека, профессоров 68, преподавателей 63, учителей 86, врачей 32 человека, 68 сторожей… Сторож в храме – просто брали и всё. Юристов 10 человек, рабочих 27, колхозников 8 человек. Итого 1015 человек. Конечно, среди них много достойных людей. Но к канонизации мы со строгим отбором подходим.
Через 100 лет будет труднее работать. Архивы – одни сохраняются, другие пропадают. Я сам много работал в архиве. Однажды пришел, а мне говорят: в архиве Духовной академии прорвало трубу отопления и всё это залило кипятком. Следовательно, эти документы не подлежат прочтению – до революции написанные чернилами, их размыло горячей водой.
Архив ФСБ сейчас у нас на Литейном находится, там много «дел», кажется, около 95 тысяч. Наверное, со временем хорошо было бы перевести их в электронный вид. Но это очень большой труд.
В этом вся и проблема – масштаб трагедии, масштаб репрессий был настолько велик, что мы сейчас только по крупицам просматриваем.
Чтобы из этих 95 тысяч выявить тех, кто был репрессирован по признаку веры, для этого надо изучить каждое дело. А что писали в деле? Писали – за шпионаж, за контрреволюцию, за что-то еще… А наша Комиссия по канонизации состоит из 10 человек.
Если человек сидел в разных местах – нужно собрать эти «дела» со всей страны. Когда в одном следственном деле обвиняемый держится определенной нравственной позиции, а будучи арестован впоследствии – отказывался от нее, меняя ее иногда на противоположную, потому что человек менялся. Например, когда его спрашивали: «Вы занимаетесь антисоветской пропагандой?» – «Нет, я верующий человек, не занимаюсь, считаю, что это не мое». А после – через дня 3-4 или месяц спустя – его снова допрашивают, вдруг он сознается, что да, занимался. Такого человека канонизировать нельзя.
А те, кто выдерживал, кто до конца стоял и нигде никогда не подвергал сомнению свою позицию верующего человека – тогда да.
Протоиерей Александр Степанов:
Конечно, требуется время и очень большая работа. Покаяние – это труд, внутренний духовный труд. Трудиться все из нас не очень любят, все мы ленивы по своей падшей природе. Поэтому употребить такой труд – это значит сделать усилие над собой, и делать его не один раз, а делать его постоянно в своей жизни. Как мы на молитвенное правило себя подвигаем. И в этом есть некоторое преодоление, и в этом есть духовный рост.
Это такой дискурс, который на протяжении всей жизни сопровождает человека. Только это является некоторым гарантом того, что это не может повториться. Каждое новое поколение проходит как бы вновь и вновь через вот это горнило переживания своего прошлого. Если этого не будет, то последствия рано или поздно будут страшными. Грех – это такая онтологическая категория, она никуда не девается. Если он есть, если он не изжит, не пережит, не раскаян по-настоящему, он никуда не денется. Он даст, как семя, свои всходы. Не может это «рассосаться само собой». Большинство людей, на мой взгляд, совершенно не духовно смотрят на этот предмет, считая, что это как-то пройдет: «пройдет время – время все излечивает». Не излечивает. Вот это – само не излечивается.
Протоиерей Георгий Митрофанов:
Мне кажется, надо говорить о двух последствиях отсутствия у нас декоммунизации или десталинизации, последствиях, так скажем, исторических и метаисторических. Мы уже получили сейчас поколение молодых людей, которые искренне не понимают того рокового, трагического значения, который имел в истории России коммунистический период. И вот эта неспособность оценить историческое значение коммунистического периода на фоне предыдущей истории, по существу, делает нас заложниками именно коммунистического периода, коммунистической ментальности. Вся предшествующая, очень не похожая на коммунистическую, история России либо нас не интересует, либо реконструируется по стереотипам коммунистического сознания. Да, казнил людей Сталин – ну так казнила людей и Екатерина Вторая!.. Хотя, конечно, семь казненных пугачевцев не сопоставимы с сотнями тысяч казненных, именно казненных, расстрелянных, и с миллионами людей, замученных в сталинскую эпоху, в коммунистическую эпоху вообще. Мы потеряли чувство исторической реальности, и для нас история России до 1917-го года – это либо неведомая нам история, либо история, которая ничем не отличается от истории коммунистической.
Но здесь есть и метаисторические последствия. По существу, мы оказываемся страной нераскаянных Каинов. Хотя, конечно же, многие наши современники не являются потомками палачей, а являются потомками жертв, есть ощущение того, что наши предки или своим активным участием в уничтожении лучших русских людей, или своим пассивным соучастием в этом уничтожении, или своим желанием занять какую-то стороннюю позицию, по существу, становились виноватыми в том, что происходило. И эта вина метафизически никуда не девается, покуда остается нераскаянной.
Более того, когда потомки жертв коммунистического режима дерзают прощать коммунистических палачей от имени своих предков, говоря: да, мои предки пострадали, но вот я считаю, что это было неизбежно, – это уже становится кощунственным. Палачей могут прощать только их жертвы.
И получается то, что, действительно, вина остается непреодоленной. И никакие космические полеты, никакие атомные бомбы и атомные электростанции не могут компенсировать то, что произошло с душой нашего народа.
Это ведь, по существу, диавольское смешение Христа и антихриста, что, собственно, и характерно было для коммунизма: выступать под лозунгом всеобщего счастья и всеобщего братства, на самом деле осуществлять планомерную политику уничтожения людей. И вот с этой точки зрения для меня очевидно, что не будет у нас никаких успехов, какие бы средства ни закачивались в нашу экономику, какие бы образовательные проекты ни пытались реализовать – мы будем оставаться страной, в которой духовно очень тягостно жить. Тем более, что живут-то в ней часто люди, привыкшие к двоемыслию и к двоедушию в советский период. Слова их ни к чему не обязывают, они могут говорить какие угодно слова, но продолжают чувствовать, как чувствовали их предки в коммунистическое время, а именно, чувствовать необходимость выживания любой ценой без всяких нравственных норм при любых обстоятельствах. А это уже не жизнь.
Закон 1991 года о реабилитации жертв политических репрессий стал основой для восстановления прав и доброго имени многих пострадавших от коммунистического террора.
Тем не менее, в значительной степени, указанный закон не полон. Он регулирует, как следует из его статьи 1, реабилитацию после лишь некоторых «мер принуждения, применённых государством по политическим мотивам». Для 1991 года это было знаковым шагом признания невиновности сотен тысяч жертв советской власти. К сегодняшнему дню закон устарел. Он предлагает недостаточные меры по преодолению зла, против которого направлен.
Поднять этот вопрос сегодня позволяют немного приоткрытые после 1991 года архивные фонды страны.
Итак, существуют следующие основные пробелы законодательства. Не дана юридическая оценка организаторам коммунистического террора, не создан механизм такой юридической оценки. Как это ни парадоксально, несмотря на то, что Закон о реабилитации «осуждает многолетний террор и массовые преследования своего народа» и создаёт систему восстановления прав пострадавших граждан, в нём не содержится системы мер по квалификации действий тех, чьими решениями и руками этот террор осуществлялся. В результате, несмотря на то, что сегодня мы знаем, что большинство актов коммунистического террора были совершены по прямому указания руководителей советской России, от Ульянова (Ленина) и Джугашвили (Сталина) до их подчиненных и преемников, несмотря на это преступники перед страной, перед народом таковыми ни в какой форме не названы. Не дана юридическая оценка исполнителям коммунистического террора. Недопустима ситуация, когда миллионы граждан получили решение государства о том, что они реабилитированы, что их осудили незаконно, в то время, как в этих беззакониях как будто бы никто не виноват. Можно ли гражданина признавать жертвой террора («репрессий»), авторы которого оставили свои подписи под решениями о злодеянии, если официально нет виновного в этом?
Протоиерей Александр Степанов:
Если говорить о конкретной исторической памяти ХХ века, то, естественно, если были палачи, то были и жертвы, были те люди, которые противостояли этому накату жестокости, зверства и такого, в общем, государственного бандитизма. Так вот, наша задача – не только убрать имена тех людей, которые занимались подобными вещами, но увековечить, наоборот, память этого же периода, но в именах тех людей, которые этому противостояли, которые, может быть, пали жертвой этого, и в то же время внесли какой-то очень серьезный вклад в жизнь нашей страны, в ее культуру. Как-то с Жоржем Нива, не помню уже что обсуждали, но, во всяком случае, он вспомнил, что на улице, где он купил себе квартиру в Петербурге, висит мемориальная доска о Мейерхольде. И он говорит: «Как жалко, – там просто написано «В этом доме с такого по такой год жил Мейерхольд», – как жалко, что эта доска не заканчивается одной маленькой фразой: расстрелян в 1940 году». Вот для молодого человека, который сегодня идет по улице, увидит эту памятную доску, – совершенно не факт, что он знает о том, что Мейерхольд закончил жизнь вот таким страшным образом.
Мы можем называть улицы нашего города именами людей, которые сделали много, не надо ходить далеко за примерами: деятели искусства, конечно, культуры, науки и, между прочим, чего вообще нет в нашем городе – это имена новомучеников, которые – почему, собственно, не могут быть увековечены в названиях улиц? Серафим Чичагов тот же самый – человек, который был митрополитом Петроградским, а до этого он был военным человеком, написал ряд книг по медицине, написал книгу об артиллерии… Человек, много сделавший для прославления преподобного Серафима Саровского. Почему имя такого человека не могло быть увековечено в нашем городе? Но и многие другие, не только предстоятели, как священномученик Вениамин Петроградский, но и замечательные священники и миряне. К этому, между прочим, призывает нас и последний Собор Русской Православной Церкви – к тому, чтобы топонимика приходила в какое-то соответствие с христианскими нравственными нормами. И это тоже очень сильная воспитательная мера. Трагический период ХХ века из истории нашей страны абсолютно никуда не уйдет, но он получит совершенно другой окрас вот в этих иных названиях, и тогда будет видна и трагедия этого периода, а не только всем известные его фанфары.
Екатерина Чиркова, автор программы «Ходим в архивы. Читаем документы»:
Вот этот документ написан от руки. Очень характерный почерк, почерк доносчика. Вот никогда не знаешь, кто на тебя донос напишет. Люди просто рассудок теряли. Всё время говорилось: каждый должен следить, каждый должен выявлять, все должны быть активными! Но не только доносы отложились в архивах от того времени. Есть также масса других документов. Например, должностная переписка. «Перед праздником 20-й годовщины числа 3-4 ноября заведующая очагом товарищ Таирова в разговоре сообщила мне, что ей звонили из отдела народного образования и предложили изъять все патефонные пластинки с песнями поэта-орденоносца Лебедева-Кумач, т.к. он враг народа. Вчера же, т.е. 13 ноября 1937 года, заместительница заведующей очагом Васильева спросила меня, как быть. Пришло сообщение из РОНО (через учительницу музыки), что висящий в очаге портрет Сталина с ребенком на руках надо снять, т.к. отец этой девочки также оказался врагом народа. Эти два сообщения говорят, по-моему, о полной безответственности, а, быть может, и о вредительстве работников РОНО…»
Замечателен документ, где специальный партийный работник посылается на родину заподозренного в неблагонадежности коммуниста, чтобы выяснить, не скрывает ли он свое происхождение и детали своей биографии времен гражданкой войны – вот так партия за нас занималась родословными поисками. «Кандидаты в ВКП(б), исключенные при проверке партдокументов. Завод «Красный гвоздильщик». Третья категория: белогвардейцы и кулаки. Башин Григорий Иванович, кандидат с 1932 года, прессовщик. При проверке партдокументов кандидатов установлено, что Башин при вступлении в партию и на чистке 1933 года скрыл свою службу в Белой армии у Юденича в баронском полку с 1918 по декабрь 1919 года… Сергеева Лидия Антоновна, 1896 года рождения, кандидат с 1932 года, работница-нагревальщица. При проверке партдокументов кандидатов установлено, что Сергеева при вступлении в партию и на чистке 1933 года скрыла, что будучи сестрой Красного креста находилась на территории Белых, где служила с 1917 по 1921 год… Производственница недисциплинированна, имеет административные взыскания, занимается склоками…» Столько сразу обнаружилось «бывших белых» – уму непостижимо. «Ефремов Александр Павлович, кандидат в ВКП(б) с 1931 г., работает помощником мастера. … установлено, что Ефремов пытался вступить в партию в 1927 году, но был не принят как классово чуждый. Вторично вступая в 1931 году в партию, Ефремов скрыл свое соцпроисхождение, отец занимался торговлей в 1913-1914 годах, имел винный погреб, продолжал торговлю в 1922 году, а также скрывал свою службу в юнкерском училище (школе прапорщиков)… Дворкина Софья Абрамовна скрыла свое происхождение при вступлении в партию и на чистке 1933 года… уехала из деревни в период коллективизации с целью, чтобы не быть обнаруженной, что является дочерью мельника… Рублева Евдокия Петровна, живя вместе с мужем Рейхардом, который обманным путем пробрался в партию, скрыв, что он являлся сыном действительного советника, генерала (в настоящее время исключен из рядов ВКП(б) и арестован советскими органами), будучи несогласной с постановлением и арестом мужа подала заявление о выходе из партии. На заводе распространяет: лучше с ним на Камчатку, нежели от него отказаться».
Особенностью этого Дела было то, что с самого начала ему придали статус «образцового». Еще на стадии производства сфальсифицированные протоколы допросов обвиняемых были направлены в Главное Управление НКВД, в Москву, где их растиражировали и разослали периферийным организациям по всей стране в качестве «методологического руководства». В этом Деле и подобных делах 1937 г. для расширения круга арестованных служила формулировка: «Ввиду предстоящих выборов в Верховный Совет».
В качестве примера я могу процитировать выдержку из протокола допроса бывшего оперуполномоченного Поносова: «Начало в применении извращенных методов было положено б/нач. Особого отделения Мозжериным в июле 1937 года при ведении следствия по делу контрреволюционной организации, которой было присвоено название «Общество трудового духовенства». По этому делу было арестовано свыше 30 человек. В это время в Перми находился бывший нач. УНКВД Дмитриев. Ознакомившись с ходом следствия, он взял с собой некоторые протоколы допросов обвиняемых и вернул их в переработанном виде аппаратам УНКВД с предложением подписать протоколы в таком виде обвиняемыми. Это указание было выполнено лично Мозжериным. Из арестованных создали организацию всесоюзного масштаба, присвоили ей название, о чем не говорили сами обвиняемые».
Мы не можем судить, кого действительно вызывали на допросы, а за кого написали показания «от и до». Об этом можно говорить только в вероятностном ключе.
При поступлении обращений от родственников пострадавших с просьбами прояснить судьбу близких начальник Учетно-архивного отдела УКГБ Молотовской (Пермской) области оформлял одно за другим требования на проверку по оперативно-учетной карточке первого спецотдела УМВД. В нем указывались личные данные арестованного, место и год ареста. А на оборотной стороне заполнялись графы: когда и кем был арестован, когда и кем осужден, по какой статье (с отметкой об исполнении приговора и указанием настоящей даты расстрела); ставился и номер архивно-следственного дела. После этого в УКГБ по области на каждого из них составлялось «Заключение» с рекомендацией, что именно объявить устно на запрос родственников. В «Заключении» указывали произвольно причину смерти и дату кончины, а затем составляли краткое предписание по поводу того, где нужно зарегистрировать смерть с тем, чтобы в случае необходимости выдать свидетельство. Таким образом, в отношении пострадавших было «поставлено» 37 «посмертных диагнозов», а на руки выдано 18 фиктивных свидетельств о смерти: «умер от стенокардии», «умер от уремии», «умер от упадка сердечной деятельности», «умер от цирроза печени» и т.д.
Матвеев привнес в обычную процедуру ленинградский опыт. По его указанию и эскизу были изготовлены две березовые круглые дубинки, длиной 42 см, толщиной 7 см и ручкой длиной 12 см. Эти дубинки в Медвежьей Горе называли «колотушками», «вальками», «деревянными палками» и использовали для «успокоения», «усмирения» связываемых или уже связанных заключенных при малейшем поводе и без повода. Крикнул – удар, задал вопрос – удар, повернулся – удар. Колотушками наносили удары по голове, плечам, в грудь, живот, по коленям. От удара по голове двухкилограммовой колотушкой человек чаще всего терял сознание. Голову разбивали до крови, иногда проламывали черепную коробку и убивали. Еще страшнее были удары железными тростями (по образцу первой была изготовлена вторая – граненая, остроконечная с одного конца, с приваренным молотком с другого). От удара железной тростью молоток или лезвие топорика входили в тело, легко перебивались ключицы. Особым приемом стало протыкание тела острым концом трости. Колотушки и трости использовались в изоляторе, по пути от изолятора в лес (конвою на каждой грузовой машине выдавалось по колотушке и трости) и, наконец, у расстрельной ямы.
Почему избивали заключенных? Избивали от страха, от боязни бунта, нападения и побега. В большинстве своем заключенные не могли оказывать серьезного сопротивления. Тем более женщины, старики и больные (двоих из Соловков доставили в парализованном состоянии). Но отчаянные смельчаки всегда найдутся, кто-то из соловчан в первый же день расстрелов смог освободиться от веревок в машине, напасть на конвоира и нанести рану при помощи утаенного ножа.
Избивали, потому что была установка: бить врага на каждом шагу, применение «мер физического воздействия» разрешил ЦК ВКП(б). Избивали, потому что входили в раж, находясь в неврастеническом состоянии. Ведь каждый раз предстояло убивать десятки и сотни людей, которым даже не объявляли о бессудном приговоре. В предчувствии смерти обреченные требовали прокурора, заявляли о пытках и лживых обвинениях во время следствия. Наконец, избивали («глушили кадров») просто чтобы к могильным ямам привезти тех, кто был жив, «чуть тепленькими». Так, в Москве для доставки на Бутовский полигон использовали автозаки с заглушками, пуская газ в кузов, а в Петрозаводске применяли «галстуки», то есть удавки, придушивали петлей на шее. В общем, при приведении приговоров в исполнение не всегда уже было необходимо расстреливать…
Расстреливали непосредственно в яме. В ямах работали Матвеев, Алафер, Бондаренко и Шондыш. «Культурное» объяснение Матвеевым процедуры расстрела выглядит так: «В указанной яме приказывали арестованному ложиться вниз лицом, после чего в упор из револьвера в арестованного стреляли». Но так можно было бы поступить со здоровыми и загипнотизированными людьми. На деле было не так. Заключенных подносили или подтаскивали к яме. В это время не все из них даже подавали признаки жизни. Тех, кто казался еще бодрым или что-то говорил, били по голове колотушкой. Особо ненавистных избивали чем попало и сколько хватало сил… стреляли в упор в голову.
По завершении расстрелов машины отправлялись обратно. И так за ночь делали несколько рейсов. С последним рейсом отвозили убитых в изоляторе. Женщин возили отдельно (иногда на легковой машине), в этапных списках первой партии соловчан все женщины выделены особо – номера обведены «кружочками»… К четырем утра операцию заканчивали.
Из вещей расстрелянных соловчан были сшиты два пальто и особые тужурки, в которых участники операции ездили на расстрелы. Из вещей выданы сотрудникам: костюм, брюки, джемперы, шапки, сапоги, платье, патефон, бильярд; сданное в финотдел ББК НКВД: деньги, кольца желтого и белого металла, зубы и коронки желтого и белого металла, икона, образок, кресты, царские монеты…
Владимир Уткин, поисковик, участник раскопок в урочище Койранкангас:
Вы видели еще четыре могилы, видели те артефакты, которые найдены – они как раз и подтверждают, что это все те же репрессированные, те же расстрелы. Я об том месте рассказывал ребятам на работе и один человек сказал такую фразу: «Раз расстреливали, значит, было за что, у нас просто так не расстреливали», – вот и попробуйте этому человеку что-то объяснить, а таких очень много. Но если сюда человек приедет и вот это все увидит – есть шанс, что он поймет. Потому что на словах – это трудно понять. А вот если увидеть – вот этих людей убитых, вот эти гильзы…
Когда в местах боев копаешь – там совсем другое ощущение, и когда там находишь бойца – какая-то положительная эмоция возникает. И в конце, какая наша цель раскопок по войне – это перезахоронение, точнее, захоронение, т.к. они не были похоронены на поле боя, похоронить их с молитвой священника и с воинскими почестями, а еще лучше – в присутствии родных.
А тут ничего этого нет. Смотрите – вокруг осенний лес, солнышко светит… А на душе тягостно. Мы думаем о том, что здесь происходило. Это люди, которые жили в одной стране, в одном городе, может быть, на соседних улицах, и вот так, непонятно за что, привезти сюда людей и расстрелять… Это какая же должна быть страшная идея.
Из находок здесь мне больше всего запомнились руки в кандалах. И тоже очень страшная находка была – пуля во рту, то есть, скорее всего, достреливали уже в яме человека и стреляли в рот.
Мы не можем перезахоронить этих людей, не можем искать их родных сегодня, мы оставляем их здесь, как нашли. Но наша цель – чтобы это место не ушло ни под какие другие цели, а сохранялось как место памяти.
Ямы с останками найдены вдоль стен Головкина бастиона Петропавловской крепости, между бастионом и Кронверкской протокой, в несколько рядов. Это несколько ям, захоронений людей, погибших насильственной смертью. Есть среди этих ям уже очень сильно потревоженные, так скажем, в разной степени потревоженные более поздними вторжениями. Ясно, что эти вторжения происходили, видимо, постоянно, и в результате какой-то хозяйственной деятельности, строительных работ. И эти вторжения происходили всё время и особенно интенсивно в первые десятилетия после вот этого ужасающего события, массовых расстрелов.
Если о человеке нет данных о его возрасте, если нет данных о его внешности, а практически ни по кому нет личных дел с фотографиями… и мы с первых лет говорили о том, что не просто источниковедческая работа должна проводиться, а должен быть какой-то общественный центр в Петербурге, куда люди, потомки убиенных, могли бы приносить информацию о своих погибших предках. Во-первых, семейное предание должно сохранить, что человек хотя бы сидел в Петропавловской крепости, что носили туда ему передачи… Нужно, чтобы о человеке сохранились данные, в каком возрасте он погиб, фотографии, нужны данные о внешности… может быть, о каких-то ранениях… Вот эту важную часть работы – работа с общественностью – так наладить ее и не удалось до сих пор.
Кого же мы сейчас захоронили? Ясно, что такое длительное количество лет работы привело к тому, что с частью останков работа завершена.
У нас есть погибшие, убиенные (три человека – достоверно совершенно), которым просто в рот было вставлено огнестрельное оружие… и разрушения черепа говорят о том, что стреляли в рот. Есть случаи, когда входное отверстие в области лица или прямо даже лба, то есть это выстрел не в затылок, а в лоб. Есть случаи – выстрел в затылок, такой, в кавычках, «сталинский» способ. И довольно приличное количество случаев, когда есть следы выстрела в грудь. И есть случаи, показывающие, что это были расстрелы в спину.
Тела сброшены в ямы, конечно, в самых беспорядочных позах… для описания это довольно тяжело, конечно… то есть это тела в навал, с вывернутыми головами, руками, ногами в разные стороны, друг на друге, вперемешку, переплетены тела друг с другом… Человек из могилы номер 8 лежал ничком, с вывернутыми назад руками, может быть, был связан, запрокинуты ноги у него были… это все тяжело описывать.
Создание вот этого наукограда Дубна, крупнейшего научного центра СССР, а сейчас это крупнейший научный центр Российской Федерации… это было бы невозможно, если бы рядом не было мощного источника электроэнергии, потому что основа дубнинской науки, дубнинской физики – это ускорители. Ускорители требуют огромного количества электроэнергии. Так вот, это всё невозможно было бы, если бы не было электростанции. Электростанция была построена на первой плотине, перегородившей Волгу, эта плотина была запущена в 1937 году, и плотина эта стоит в том месте, где в Волгу входит канал Москва-Волга, который строился с 1932 года по 1937 год силами заключенных. Специально для создания этого канала, соединившего Волгу с рекой Москвой, создан был лагерь, Дмитровский исправительно-трудовой лагерь, Дмитлаг, Дмитровлаг. Об этом лагере напоминают нам сейчас прежде всего названия станций, через который идет электричка Дубна-Москва: Каналстрой, Темпы, Соревнование… Это всё были отделения Дмитлага.
По официальным сведениям на строительстве канала погибло 22840 заключенных, это те, которые умерли от непосильного труда. При том, что уже существовали и в мире, и в нашей стране в эти годы экскаваторы, подъемные краны и прочие механизмы – ничего этого в распоряжении заключенных не было, строители канала пользовались только лопатой и тачкой, которую они называли «маруся», эту тачку очень трудно толкать даже пустой, так она устроена. Нередко и хоронили заключенных на рабочих местах, их просто вмуровывали в бетонные основания канала, об этом Солженицын писал в «Архипелаге ГУЛАГ», что вот эти теплоходы туристические, которые идут по каналу Москва-Волга, они идут над такими «могилами».
И в это число – 22 тысячи – не входят люди, которые уже будучи заключенными Дмитлага получали новые обвинения и приговаривались к расстрелу по обвинениям, естественно, в каком-нибудь террористическом плане, в заговоре против советского правительства, в намерениях свергнуть правительство и т.д. Как можно свергнуть правительство, имея в распоряжении лопату и тачку?
А после окончания строительства огромное число заключенных, которые уже не считались заключенными и поэтому не вошли в эту статистику, были расстреляны на Бутовском полигоне. Они исполнили свое дело, они построили этот канал, и всё, после этого они были не нужны и они были расстреляны.
На канале стоит гигантский памятник Ленину, это второй по величине памятник Ленину в мире (первый – на канале Волга-Дон). Памятник стоит у шлюза номер один, где входят в канал корабли из Волги или, наоборот, выходят из канала в Волгу. В том же 1937 году был воздвигнут такой же величины и памятник Сталину. Они смотрели друг на друга поверх проходящих кораблей. Естественно, эти гигантские памятники Ленину и Сталину тоже делали заключенные.
Вот был построен этот канал, построена гидроэлектростанция, и после войны Курчатов написал Берии как руководителю атомного проекта СССР, что если построить мощный ускоритель элементарных частиц, синхроциклотрон, то можно будет получить источник ядерного топлива – дешевле, чем уран. Поскольку шла тогда работа над атомной бомбой, посчитали, что это предложение, этот проект будет полезен для создания советской атомной бомбы. И Берия выбрал место для строительства такого ускорителя… И первым делом на том месте, где стоит современная Дубна, был основан, конечно же, еще один лагерь и заключенные принялись копать котлован под гигантский ускоритель.
Так возник «город физиков» на окраине лагеря заключенных. Мой отец приехал в Дубну в то время, когда еще они соседствовали – эти коттеджи, где жили физики, и рядом за колючей проволокой лагерь заключенных. Физики шли на работу, и колонны заключенных тоже шли на работу.
Олег Котов, волонтер проекта Канал памяти:
90% жителей Москвы не знают, что канал был построен руками заключенных. О самом канале архивных данных нет. Ну, есть, конечно, архивные данные, сохранившиеся в определенных документах, связанных с цифрами строительства, сколько где чего было потрачено, но не существует архива личного состава людей, которые строили канал, заключенных. По легенде, которая, в общем-то, распространена – это не только к каналу, как исследователи выяснили, относится… по легенде архив канала был вывезен во время войны на барже и в Рыбинском водохранилище он якобы был подорван немецким бомбардировщиком.
На данный момент никто из исследователей не знает, где можно взять хоть какие-то данные о личном составе. А недавно, в 2022 году, был обнаружен целый ряд документов. В архиве Института им. Горького оказались письма заключенных, строителей канала, к Горькому. И в том же 2022 году при реконструкции Яхромского водосброса отвалилась штукатурка, в которой была замурована записка. Это записка от двух заключенных крестьян: «Надолгою памят. Штукатур заключеный сроком напят лет, 1935го, производил работу строителства водозброса Москва Волга. Судили ни одного заклченого, потому что нада было построя(нрзб) канал. Кто будит читат эту записку – это дело было 1936 году 8 Августа. Заклченый Чикильдин Андрей Федорович рожден(нрзб) 1912го. Были Саветская власт. Были такие времена при маей памяти, что сылали крестянина в салавки в далекий край от родной симй. Было время, что жыли люди так что имели свое, то забрали в кольхоз, эт колхо обозначет вмесная обработка. И так пишу надолгое время. И будит знат что было через нескольк лет. Заключеный Чикильди Андрей Ф., бывший сын кулака, отец мой был сослан в саловки и умер. Брат мой был растрелен. И я бы заключенный (неразб…) 1936 года 8 Августа 5 часов утра».
Ирина Вербловская, узница ГУЛага:
У меня чувство глубочайшей благодарности Солженицыну с ноября 1962 года, когда я взяла журнал «Новый мир» и прочла там «Один день Ивана Денисовича». Я прочла его тогда, когда я несколько месяцев как вышла из заключения. Тогда еще даже не было этого термина, который ввел Солженицын – никто не говорил «ГУЛАГ», никто не говорил «Архипелаг». Кстати, это тоже огромная заслуга Солженицына в том, что он одним емким словом передал целую подпольную страну, которая существовала одновременно с официальной жизнью. Она не была подпольной в буквальном смысле слова, но она была скрыта от нас, от большинства граждан была скрыта. И вот я, выйдя оттуда в марте месяце, в ноябре прочла «Один день Ивана Денисовича». Мои друзья, товарищи, близкие еще находились в это время в заключении, и мне казалось, что теперь, когда все прочтут эту повесть, откроются те самые ворота, снимут эти запреты – ведь весь мир теперь узнает, как жила значительная часть наших граждан, ни в чем не повинных, ни перед кем не виноватых, никаких преступлений не совершивших… И вот тогда это было первое чувство какой-то личной благодарности. Потом я прочла «Матренин двор», ну и те рассказы, которые были одновременно опубликованы: «Случай на станции Кочетовка», великолепный рассказ, и другие… Вот так я открыла для себя Солженицына. И хотя человек этот прожил огромную жизнь, можно сказать, весь XX век… Для меня он все равно останется автором «Архипелага». И позднее его творчество меня не трогает – то, что он сделал своим «Архипелагом», перекрыло все остальное. Это гражданский подвиг человека, который он посвятил «всем, кому не хватило жизни об этом рассказать. И да простят они мне, что я не все увидел, не все вспомнил, не обо всем догадался» – то есть он еще и просит прощения, когда вообще он впервые о них заговорил! О миллионах безвинно погибших людей, либо людей, у которых была переломана жизнь, и за это я испытываю огромную благодарность.
Во-первых, я противник демонизации Ленина. Ленин не был людоедом, не питался младенцами, не жарил на сковородках своих противников, подобного рода сказки, которые иногда встречаются, полностью закрывают от нас фигуру абсолютно реального человека, который был намного страшнее именно в обыденности своих поступков и тех политических решений, которые он принимал, чем самые ужасные пропагандистские фантазии о нем. Во-вторых, я вместе с тем убеждённый противник, скажем так, «хохмизации» этой проблемы. Как раз в период Перестройки, в конце 1980-х годов — начале 1990-х очень сильная тенденция была превратить Ленина в персонажа народного или даже элитарного юмористического фольклора. Помните: «Ленин был грибом», «Ленин был девочкой» и всё в таком духе. Понятно, что Ленин ни грибом, ни девочкой не был. Но как раз подобного рода обращения с такими страшными персонажами, придание им каких-то юмористических черт или низведение их на вот такой уровень, опять-таки, застилает от нас фигуру реального человека. Ленин (правильнее, конечно, говорить Владимир Ильич Ульянов) был человек, который совершенно сознательно, совершенно обдуманно и очень-очень страстно бросил вызов в первую очередь Богу. Вот эти знаменитые его слова: «любая идея о боженьке – это самая невыразимейшая мерзость». Это был человек, у которого с Богом были вполне, на мой взгляд, чёткие, конкретные отношения – он вел с Ним борьбу, не просто отрицая Его, а будучи глубоко убежденным в том, что, владея каким-то тайным знанием, в виде очень извращенного им же, Лениным, марксистского учения, марксистской социально-экономической теории, он сумеет переделать, разрушить этот Божий мир, и построить, создать что-то безусловно новое, лучшее, качественное, значимое, чем то, что создал Бог и верующие в Него христиане. Можно сказать, сравнить отдалённо, что та социальная утопия, которую хотел Ленин реализовать… не в России – Россия для него была просто, как Горький писал, «подопытным кроликом», – речь шла о, как минимум, всеевропейской революции. В рамках Европы он хотел осуществить некий грандиозный социальный эксперимент, – Россия просто плацдармом была для этого эксперимента. Это была Вавилонская башня. Он не был единственным ее строителем, он был главным вдохновителем. Такая актуальная, очень важная мысль, которую я неоднократно подчеркивал в наших программах, вспоминая слова выдающегося русского мыслителя Георгия Петровича Федотова: «История – это мистерия человеческих поступков». Роль личности в истории, роль Ленина в истории революции, России первой четверти ХХ века, даже после, в последующие десятилетия, несмотря на его физический уход из земной жизни, – она колоссальна. Этого нельзя отрицать. И были ситуации, когда Ленин переламывал мнение большинства своих же однопартийцев, навязывая им свою волю, заставляя подчиняться воле одного человека. Этот человек ни в коем случае не плыл по течению событий. Он не был каким-то там «листиком в водовороте». Он этот водоворот событий и создавал. Причём Ленин был человеком очень страстным, одержимым просто вот этой страстью к разрушению. И в то же самое время к созиданию своей утопии.
Он не просто создатель новой доктрины, которая получила название большевизма, которая пережила Ленина, которая жива до сих пор. Это не просто человек, который, действительно, во многом благодаря личной энергетике попытался создать условия и, придя к власти, осуществить этот социальный эксперимент. Для меня нет никаких сомнений – это фигура с колоссальным отрицательным знаком. Потому что, если Ленин писал, что «первыми революционерами в России были декабристы», если взять классическую теорию ленинскую: декабристы «разбудили» Герцена, Герцен – народовольцев, народовольцы «разбудили» социал-демократов, марксистов… Вспоминается Наум Коржавин: «Нельзя в России никого будить», – то я очень сомневаюсь, окажись декабристы в 1917-1918 году, что большинство из них были бы в рядах большевиков. Может быть, за исключением Пестеля. Остальные бы, скорее всего, оказались в Добровольческой армии.
Но заканчивается это всё даже не Лениным, а Сталиным. Потому что Сталин, об этом нельзя не говорить, сталинщина – это логическое, абсолютно естественное, неизбежное порождение ленинского большевизма.
Анатолий Разумов, руководитель Центра «Возвращенные имена» при РНБ, составитель Книг памяти:
Прошу прощения, а с чего начали большевики? Они с этого самого и начали, захватив власть, они начали – воплотив в жизнь лозунг превращения войны из империалистической в войну гражданскую, они разжигали именно гражданскую войну на своей территории, и все лозунги 1937 года были лозунгами 1917 года: враги, «наши – не наши», шпионы, мы в окружении, мы в окружении шпионов, врагов и так далее, «смерть шпионам». Это лозунги 1917-1918 годов. А «смерть диверсантам», «добить всех окончательно», диверсантов, шпионов, вредителей, террористов – лозунг 1937-го года. По сути, 1937 год – это был сталинский вариант революции, он был отражением того переворота 1917-18 гг. И разжигание новое, тотальное – гражданской войны. А к войне, прошу прощения, не Сталин готовился, а большевики – изначально, они видели свою миссию в экспансии, в освоении земного шара, который был бы … одним таким большим общежитием, но с центром в Москве и с вождями этими в Москве. Сначала видим Ленина при Красном ленинском терроре, а затем Сталина при Большом сталинском терроре, это естественное развитие было, а не что-то нечто новое.
Дело не в этом, дело в том, что, понимаете, мы помним все эти беды, а почему мы должны их помнить? … когда человек вырван насильственно из жизни – этого не может быть, это нельзя. Так вот, по моим представлениям, наша земля потеряла безвозвратно около 50 миллионов человек. И для кого-то это пустой звук…
Церемония Дня памяти жертв политических репрессий 30 октября – это напоминание самому себе о том, о чем забывать мы ни в коем случае не имеем права, это во-первых, и во-вторых, я абсолютно убежден в том, что эти люди нас слышат, они нам сопереживают. Может быть, кто-то из них испытывает радость от того, что их имена не забыты. В каком-то смысле это… я не скажу слово «искупление», это было бы слишком громко, но извинение. … Я прихожу сюда каждый год. … Мы потеряли более 50 миллионов человек за 35 лет. … Ни с одним народом в истории такого не происходило. … Почему это произошло? Я думаю, что это произошло потому, что мы всегда представляли сами о себе нечто гораздо большее, чем мы являемся в глазах Бога. Это все из-за представлений о какой-то своей исключительности.
30 октября Чтение имен Возвращенные имена репрессии новомученики Сталин ГУЛаг большевизм раскулачивание красный террор Большой террор Солженицын