QR-код для пожертвований через СБП в вашем смартфоне.
ВЕРСИЯ ДЛЯ ANDROID
1 сентября – День знаний или День образования?
1 сентября – День знаний или День образования?
Знания и образование – не одно и то же.
Сборник цитат из передач радио «Град Петров» о месте образования в нашей жизни
Если мы говорим об образовании, то есть о формировании человека (ведь образование – это формирование человека, придание человеку какой-то формы, образа), то должны помнить, что формирование человека происходит в духовной сфере, в богословской. Что такое богословие? Богословие – это наука об Откровении Божием, которое осмысляется человеческим разумом.
Учтите, что, например, до революции образовательный уровень наших богословов и священнослужителей был гораздо выше, чем современный. До революции молодой человек, поступавший в духовную семинарию, помимо курса средней школы прошел еще и обучение в духовном училище. В семинарию он приходил уже с достаточным запасом знаний. Он имел примерно такой же объем знаний, какой сегодня имеет студент, заканчивающий семинарию. А у нас семинария считается высшей школой. Так вот, после училища молодой человек учился еще 6 лет в семинарии, а потом 4 года в академии. Образование было очень длительным. И была очень хорошая базовая подготовка. Сейчас ее нет. И приходится массу богословских, церковно-практических дисциплин, а также светских дисциплин, о которых я говорил – языки, философия и прочее, втискивать вот в эти несколько лет обучения. И студенты, и преподаватели настолько перегружены, что добавлять что-либо еще в программу будет означать сокращение, уменьшение богословских знаний.
Если быть очень оптимистичным, то желательно было бы, чтобы молодые люди приходили поступать в семинарию уже с достаточными минимальными знаниями хотя бы по богословию. Ведь в университет идут же поступать с минимальными знаниями по русской грамматике и литературе, математике и физике. А в семинарию приходят поступать почти «на нуле» богословских знаний.
Я считаю, что современный человек, не только выросший и воспитанный в десятилетия атеистического периода, но и современный молодой человек, оканчивающий учебное заведение сегодня, когда всякие религиозные ограничения, явные и неявные, сняты, очень невежественен в богословских вопросах. Собственно говоря, невежество сегодня присутствует не только в вопросах богословия (но в богословии это особенно очевидно). Для человека церковного или для человека, имеющего хотя бы минимальное церковно-богословское образование, это заметно на каждом шагу. Достаточно включить радио или телевидение.
А что уж тут говорить о богословии? А ведь богословие – это такая наука, которая формирует человеческое сознание, отношение к жизни вообще. Ни физика, ни биология, ни медицина, ни филология, ничто так не формирует отношение человека к жизни, к своему будущему, к цели своего существования, как богословие. И этого-то и нет абсолютно.
На протяжении долгих лет у нас церковное богослужение было единственной возможностью быть если не школой, то хотя бы маленьким просветом в образовании людей. Для немногих людей, увы. А вообще говоря, православное богослужение и не призвано давать знания. Это богослужение, оно не предназначено для обучения. Богослужение – это праздник души, это выражение своей веры и молитвенного отношения к Богу. Это праздник, а учиться надо между праздниками, по будням.
И даже сегодня очень трудно найти такое место, где есть возможность изучать богословие девушкам и женщинам. Существуют внецерковные структуры – богословские учебные заведения. Есть ряд институций, в которых женщины обучаются, имеют возможность получить богословское образование.
Я закончил физический факультет Ленинградского Государственного Университета. Я считаю, что фундаментальное образование никому не помешает, потому что оно дает человеку возможность быстро и хорошо ориентироваться в мировоззрениях, в современной науке. Если ты не получил этого образования, то приходится до всего добираться собственными силами.
Но, к сожалению, молодые люди в семинарию приходят после нашей средней школы, которая с каждым годом обнаруживает все большее и большее падение образовательного уровня. Приходят замечательные молодые люди, добрые, верующие, хорошие, оптимистичные, чистые, но, увы, безнадежно безграмотные. Приходится их обучать, буквально, заново… как читать и как писать.
А как мы скажем, что вот этот человек более духовный, а этот менее духовный? У этого больше харизмы, а у этого меньше харизмы? Где такие весы и такие меры, на которых мы могли бы взвешивать дары Святого Духа?
Я, вообще говоря, не богослов, а библеист. Библеистика – это наука, которая стоит примерно посередине между духовными и светскими дисциплинами. И поэтому она более методически научна с современной точки зрения, чем чистое богословие, догматическое. И естественно, что я пользуюсь трудами западных ученых-библеистов, если не считать наших отечественных великих дореволюционных библеистов, которых было по пальцам пересчитать. Современные серьезные библеисты есть только на Западе. Что же касается богословия, то я не вижу среди современных православных богословов (возможно, я просто не знаю их, приношу свои извинения) великих ученых-богословов, которых я бы рекомендовал от всей души читать как возвышеннейшую и истиннейшую богословскую прозу и поэзию.
Проблем очень много. Прежде всего, проблема времени, проблема кадров. И, самое главное, и время, и кадры, все это теснейшим образом связано с материальной обеспеченностью. Дело в том, что богословие и богословское образование, как и всякая наука и научное образование, это дорогая вещь, материально дорогая. Но средства, которые отпускаются у нас на богословское образование, ничтожны. Во всяком случае, сравнивая с тем, что было до революции в императорских учебных заведениях высших, таких как университет или духовная академия, мы видим, что сегодня – нищета. И этим во многом определяются недостатки нашего образования. Недостаток времени, недостаток кадров, недостаток ученых, недостаток обеспечения их. Взять, например, меня. Я настолько занят преподаванием, что мне просто не до науки. Да о какой науке, о каком богословии, о каком развитии может идти речь, если человеку, скажем, профессору, доценту, надо кормить семью и для этого ему надо набирать часы, преподавать и здесь, и там. У него нет ни времени, ни сил на науку. Вечером только бы ножки протянуть перед телевизором. Какая там наука, какие там библиотеки и конференции. Если что-то и происходит, то только на великом энтузиазме, с помощью Духа Святого.
Глеб Гарриевич Ястребов, библеист, передача на тему «Современная библеистика в России»:
Сегодня в России человек пять специалистов по Новому Завету, но это непростой подсчет, пять – это максимум. Ведь у нас при Советском Союзе не было нормального образования в области библеистики.
На Западе библеисты в основном приклеены к учебным заведениям, то есть это профессора и преподаватели вузов, то есть они преподают, они готовятся, плюс читают огромное количество литературы. На Западе требование того, с каким количеством трудов, монографий ты должен ознакомиться, несопоставимо больше, чем в России, потому что очень велика конкуренция. А у нас библеистов – раз, два и обчелся… И иногда бывает, что некоторые коллеги пренебрегают чтением – думают, что все равно никто не заметит, если ты чего-то не прочитал. В крупных учебных заведениях, таких как Кембридж, Гарвард, Оксфорд, конечно, приходится очень много времени тратить, без выходных буквально, на знакомство со всем, что выходит по твоему предмету, люди не успевают за своим садом смотреть. Представьте себе – хороший английский садик, но времени за ним ухаживать у человека может не быть, если он библеист. А в России библеисты, напротив, слишком много времени тратят на дополнительные какие-то занятия, чтобы просто себя обеспечить. Библеистикой у нас прожить нельзя.
И еще одна наша проблема в том, что часто человеку, чтобы начать изучать, понимать Священное Писание, не хватает просто общей культуры.
Алексей Нестерук, диакон, передача на тему «Христианский подход к образованию»:
Соединение светского образования с благочестием, со «Христом внутри» – это желаемый идеал. Но достичь этого идеала очень трудно, в особенности в наше время. Об этом, в частности, говорит мой 20-летний опыт преподавания в вузах Великобритании, Западной и Восточной Европы. Компонент, связанный с благочестием, с присутствием Бога – на Западе очень сильно заглушен. Его не видно. И он не виден с самого начала. Когда вы читаете высказывания Иоанна Кронштадтского об образовании, вы уже находитесь в состоянии веры – в том смысле, что вы доверяете Иоанну Кронштадтскому. Если вы прочитаете цитату из Иоанна Кронштадтского какому-то молодому человеку или девушке, которые живут вне опыта веры, то я сомневаюсь, что они поймут хотя бы о чем идет речь. По крайней мере, мои студенты вряд ли бы это поняли, потому что те первые 18 лет жизни, которые они прожили, обучаясь в школе или в университете, не подразумевали этого вообще.
Надо четко понимать – мы с вами находимся в привилегированной позиции, потому что мы можем поставить эти вопросы. А почему мы можем их поставить? Потому, что мы находимся, с одной стороны, уже в системе образования, а, с другой стороны, у нас есть четкое понимание смысла христианства. Но эта исходная посылка абсолютно не очевидна для молодых людей, она экзистенциально не существует. Другое дело, что человек может прийти к этому.
Конечно, само образование может сыграть огромную роль в духовном становлении личности, как это было, например, в моем случае. Мой приход к Богу был связан в первую очередь с интеллектуальным постижением мира, с задаванием вопроса о смысле существования мира. Когда задается вопрос о смысле существования мира и о собственном существовании, тогда мы уже вторгаемся в сферу трансцендентного, того, что мы называем религиозным. И вы уже начинаете думать о своем собственном знании (например, о космологии, о физике) совершенно по-другому. Но здесь нужен экзистенциальный опыт.
Знание как таковое не дает повод к развитию. А вот воспитание, которое тебя приучает к значимости знаний, вот оно-то как раз дает возможность саморазвитию.
И вот первые выпускницы Смольного начали создавать парки русских усадеб, они немножко знали архитектуру и могли сами спроектировать усадебный дом, они могли воспитать своих детей, причем не только девочек, но и мальчиков.
Уже в начале XIX века, например, дочка знаменитого писателя Радищева, которая почти не знала своего отца, рано овдовела и, будучи вдовой, попадает во Вдовий дом, тоже в Смольном, и там она воспитывает своих сыновей до поступления в кадетские корпуса. Ее сын, в будущем знаменитый художник-маринист, Алексей Боголюбов, который был морским офицером, писал о том, что до поступления в кадетский корпус мы других учителей, кроме нашей матери, и не знали. Она дала им всю начальную подготовку. Он продолжает: «знания нашей матери были не обширны, но глубоки». То есть эта женщина смогла подготовить своих сыновей в грамоте, в истории, в географии, в арифметике, и этого им хватило для поступления в кадетские корпуса.
Как только женщинам стали давать образование, они стали стремиться к тому, чтобы это образование продолжить. … Мы должны осознать, что наша внутренняя свобода, возможность удовлетворения нашей любознательности, возможность удовлетворения нашей потребности быть интеллектуально равными в этой жизни – всё это было заложено Екатериной II, ее указом от 5 мая 1764 года.
Что такое культурология – у большинства людей представление минимальное или его вообще нет. Когда человек идет поступать на исторический факультет, то каким бы поверхностным его представление об историческом знании ни было, но он может ткнуть пальцем и сказать: «История изучает вот это». Предметную реальность можно обозначить в первом приближении. С культурологией ничего такого обыкновенно не получается.
Ситуация, на самом деле, довольно тяжелая, потому что культурологию сегодня преподают в очень многих вузах страны и не только гуманитариям. Но к чему обычно дело сводится? Самое простое, самое примитивное: «Культура – это всё, созданное человеком…» (т.е. это дайджест созданного человеком). И сколько угодно именно так культурологию и преподают, что к существу дела не имеет никакого отношения.
В советской России где-то с конца 60-х годов, в 70-е — 80-е годы у нас появилась целая плеяда очень крупных культурологов. Назову нашего блестящего культуролога Сергея Сергеевича Аверинцева. Блистательный ученый, погруженный в итальянское Возрождение, Леонид Михайлович Баткин. Надо обязательно вспомнить, конечно, Михаила Михайловича Бахтина, который, во всяком случае, на отечественной почве, самые значимые вещи проговорил по поводу культурологического знания, и его две знаменитые книги, одна о Достоевском, другая о Франсуа Рабле, это классика культурологии.
Культурологию интересует не то, что происходит, а тот, с кем происходит. Культурологию интересует, какие люди жили в данную эпоху, что они из себя представляли. А как лучше всего узнать, каков человек? Более всего он раскрывается в своем отношении к Богу. Можно сказать, что для культурологии человек таков, каков его Бог. Отношение человека с Богом, скажем, в Средневековье, в первую очередь расскажет, каков был средневековый человек.
Но все-таки курс культурологии в Институте богословия и философии я читал и читаю преимущественно для богословов. И вот здесь и возникает вопрос, и у меня возникали сомнения – не лучше ли давать изучающим богословие больше часов на богословские дисциплины, а меньше на культурологию? Ведь богословие – это целая область знаний, где множество всяких наук, это и изучение Священного Писания, изучение вероучения и богословских доктрин и многое другое. Но есть даже при богословском образовании два полюса: на одном полюсе изучение богословских дисциплин как стремление понять «точку зрения Бога», как Бог видит тварный мир, что Бог думает о тварном мире видимом и невидимом и о Самом Себе. Другое дело, как это воспринимает человек – тот, на кого направлено Откровение. Не забудем, что Бог открывает, но открывает – нам. Одно дело – божественный глагол, божественное слово, божественный смысл, другое – способность человека воспринимать. И здесь оказывается огромная дистанция или даже разрыв между тем, что дается человеку, и что человек способен воспринять. И вот культурологическое знание как раз и должно обнаружить простую вещь: не надо отождествлять богословские дисциплины с христианством в его историческом бытии. Потому что в историческом бытии чего только ни происходило, какие только повороты в восприятии христианства не имели место. Очень не лишне будет понять (и такое понимание приходит) как во все века Церкви приходилось тяжело, как она была обременена языческими всякого рода привнесениями. Изучая культурологию, мы действительно гораздо глубже поймем реальность той же самой Церкви, гораздо полнее. Ведь в истории Церкви мы не найдем идеального периода, зато найдем, когда казалось, что вот-вот всё рухнет.
Люди с гибким умом, которым хочется какой-то систематики в своем образовании, хочется представления о целом – пусть идут изучать культурологию. А мои усилия в области культурологии можно свести к тому, чтобы обнаружить эту связь – глубокую связь культуры с религией. К чему бы мы великому ни обратились в истории культуры, вообще в истории, культуролог просто обязан найти здесь некоторые религиозные основания, иначе мы ничего не поймем. История культуры – история встречи с Богом, история обращенности к Богу. И кризис культуры, несомненно, всегда связан с кризисом религиозным.
Почему сегодня нет великой литературы? Почему сегодня нет великой живописи? Именно потому мы видим заурядность произведений, что так или иначе сакральное измерение, христианский дух, ощущение живой связи с Богом в секулярную эпоху теряется. И если мы говорим, что сегодня нет великой литературы, то это не упрек, это не камень в сторону литераторов. Просто нет основания для того чтобы развернуться, никак не совершить вот этот прыжок в великое. И все в конце концов упирается в опустошенность мира и человека этой самой секуляризацией.
Культурологическое образование позволяет человеку избежать ситуации опустошения и удивительно расширяет горизонт человека. Мне очень важно то, что мы должны узнавать самих себя.
У гуманитарного образования советского и постсоветского – уровень одинаковый, скромный. И я не думаю, что для христианина иллюзия по поводу самого себя предпочтительнее трезвого осознания, где ты находишься. Страшнее, чем внешнее неблагополучие – внутренняя пустота.
Мы учим взрослых и детей тому, чему мы их можем научить, и чему им учиться интересно. Вот, собственно, и всё. Основная моя профессия, действительно, библеистика. Но, вы знаете, у меня есть сайт, просто мой личный, и там выложено довольно много всяких лекций, потом, сейчас уже двадцатые годы XXI века, у нас довольно много всего издано на русском, есть большое количество всяких проектов. Ну, вот ещё я участвую, например, в проекте под названием «Экзегет», где выкладывают разного рода такие маленькие видео-комментарии к книгам Библии, и наверняка большинству взрослых, которых интересует эта тема, хватает того, что уже есть.
А то, что я попытался сделать, вообще вот идея, стоящая за «Вагантами» – это уникальные курсы. То есть это что-то такое, чего нет больше нигде. Скажем, меня иногда спрашивают: а вы можете преподавать древнегреческий язык? Ну, могу. Но и много кто может. А вот я стараюсь делиться тем, чего я не вижу в окружающем пространстве. Например, курс «Искусство спора» совершенно не связан с моей основной профессией, или, по крайней мере, не сильно связан, но нельзя же сводить человека к одной его какой-то стороне жизни, даже если это его профессия. Мне как раз этот курс кажется очень-очень интересным. Он практический, там бессмысленно давать запись лекции, там надо участвовать активно. Вот некоторые люди говорят: «я не люблю спорить» или «я считаю, что спорить – это плохо, это только ссориться, ругаться». Ну, пожалуйста, не спорьте, но очень часто нам приходится спорить в этой жизни, да, и эти споры могут быть оскорбительными, жестокими, безрезультативными, а могут быть содержательными, более того, могут быть интересными. Это может быть какой-то разговор о чём-то очень важном и нужном.
Это всё довольно много отнимает времени, так неожиданно получилось, что то, что казалось сначала какой-то такой, знаете, подработкой, вот буквально стало одним из основных видов деятельности. Потому что невероятно быстро меняется наш мир, профессии возникают и умирают прямо в прямом эфире. И сегодня, мне кажется, главное умение человека – это умение учиться. Набрать фактов он может из интернета по щелчку пальцев, моментально. А поменять профессию, судя по всему, тем, кто сегодня молод, придётся 2-3 раза в ближайшие 10-15 лет. Я не буду загадывать дальше. Не потому, что всё плохо будет, а потому что меняется всё. Вот получил «компетенции», эти самые навыки по программам, а как только получил – ты выяснил, что жизнь ушла, что эти компетенции уже не очень соответствует той реальности, которая существует. И поэтому мне нравится участвовать в процессе поиска новых форм образования. Я не говорю, что это главное, лучшее, тем более единственное. Но мне кажется, что это очень важная форма образования, когда люди получают какое-то знание, им нужное и интересное, от того, кто даже, не скажу, этим знанием обладает, а кто это знание поможет им найти. Вот мне больше нравятся интерактивные занятия, где мы вместе обсуждаем, рассуждаем, находим, а не то, что учитель прочитал лекцию, сказал «вот это так, вот это так», ученики за ним повторили, ответили на вопросы, неправильные ответы исправили, да, и всё, и пошли дальше жить. Это так не работает в этих областях. С другой стороны, если это совсем самообразование, без фигуры учителя, ну, это немножко рискованно. Потому что книжки всякие продаются, в интернете тоже полно всякого материала, с которым разобраться не очень бывает просто – что из этого ценного, что из этого полной мусор, дезинформация – такое тоже бывает. А, главное, что всё-таки человек учится в компании с другими людьми.
И как раз, мне кажется, это очень важное, интересное свойство Библии как Священного Писания для христиан и иудеев, что она не торопится давать ответы, она торопится задавать вопросы. Ответы на которые, может быть, разные люди найдут по-разному, и это не страшно. Вы хорошо сказали, что во многом Библия это спор Бога и человека, и есть целая книга, которая из этого и состоит, Книга Иова, я её очень люблю. Но и в других книгах этого невероятно много, и нельзя сказать, что человек всегда неправ, а Бог всегда прав, и точка. Тогда зачем бы эти споры было записывать, если один просто лепит какие-то глупости, а другой его поправляет и дает ему правильные ответы. Нет, это процесс поиска, процесс разговора, процесс какого-то взаимодействия между личностями. Вот Библия – это запись такого взаимодействия.
Библеистика у нас вызывает в стране очень мало интереса и внимания. В Америке – вызывает очень много внимания, в Европе – меньше, ощутимо меньше… Но в России – просто очень мало. Мы говорили с вами об этом, помните, что книги, которые, скажем, бестселлеры «Нью-Йорк Таймс», по 100 тысяч экземпляров продаются, а если у нас издательство реализует 3 тысячи экземпляров, то считается, что это «бешеный успех».
Просто исторически так сложилось, что у нас нет в культуре привычки много думать на темы Библии, и особенно с привлечением людей, которые этим занимаются профессионально. Потому что, вот посмотрите, например, русская философия, там удивительно глубокие интересные люди есть, и ощущение такое, что словно перед тяжелейшим XX веком Бог послал России такую россыпь выдающихся умов, причём разных очень по взглядам, но каждый из них привлекал свою аудиторию. Но практически никто из них не работал сколько-нибудь серьёзно не только в области библеистики, но даже очень мало интереса к этому проявлял. Хотя в XIX веке уже были интересные наработки. Кое-что было у Соловьёва, время от времени он к этому обращается, кое-что у Хомякова, Хомяков даже переводил немножко апостола Павла. У нас не только исторически нет интереса к библеистике, но, скажем, нет навыка полагать, что библеисты могут быть чем-либо полезны.
Олег Борисович Давыдов, автор книги «Откровение Любви. Тринитарная истина бытия»:
Сегодня есть какое-то такое представление, что есть некое дисциплинарное различие между теологией и философией. Но богослов должен быть философом.
На протяжении многих лет и даже десятилетий ведутся разговоры о теологии, какой она должна быть, что она из себя представляет. То есть идут какие-то такие процессы околотеологические, но, собственно, вступление в эту область не происходит.
К счастью, в нашей стране на протяжении последних лет издавали переводы лучших западных книг по теологии и вводили в курс того, что происходит. И через эти книги мы, находящиеся здесь и читающие на русском языке и пишущие на русском языке, получали возможность открыть для себя вот эти вот огромные миры, которые для нас были закрыты очень долгое время. С другой стороны, есть интернет, который феноменальным образом расширил возможности, и сегодня никто не может сказать, точнее, может, конечно, сказать, что он был не в курсе того, что происходит, но это не оправдание уже его невежества, это значит, что он не хотел познакомиться с тем, что происходит, и если он говорит, что он не знал, то это значит, что он не хотел знать.
Лично мне в богословии интересно открывать новое и я совершенно не согласен с тем, что ничего нельзя сказать в дополнение к тому, что уже сказано. Если бы так думали крупнейшие богословы прошлых эпох, то у нас бы не было их великого наследия, всё бы остановилось не начавшись. Но другой вопрос, что здесь примешиваются многие мотивы, так скажем, не богословские, какие-то личные, психологические или субкультурные, даже политические. Желание закрыться и создать для себя уютный мирок и сказать, что вот всё, что не входит в нашу уютную сферу, то нам совершенно не нужно, а может быть, даже и враждебно.
К сожалению, у нас сегодня, когда говорят о теологии, очень часто подразумевают историю теологии, пересказ того, что уже было сказано когда-то там, в прошлом веке, пять веков назад, тысячу лет назад. Конечно, это необходимо для того, чтобы не изобретать велосипед. Нужно знать историю, но это вспомогательное дело, оно необходимо для чего-то другого. Нельзя останавливаться только на инструменте, а нужно делать шаг, исходя из этого всего огромного наследия, богатства, которое у нас есть. Мы обязаны дополнить его, мы обязаны его развить, а не просто сохранить (сказать, что вот оно у нас есть и нам этого достаточно). Если мы его не приумножим, мы его потеряем.
Архиепископ Амвросий в программе «Вечерний канал»:
Духовная академия не способна подготовить 20-летнего к тому, чтобы он знал ответы на все вопросы. Недавно я читал книгу одного греческого митрополита, который рассуждал о том, каким должен быть современный духовник, и вот он пишет, что современный священник или современный духовник – это не тот, который обладает многими знаниями, но тот, кто любит Бога как своего отца родного, и тот, кто любит каждого человека как чадо Божие. Вот это самое главное, на самом деле, с чем должен выйти наш выпускник. Мы прекрасно понимаем, и наши студенты прекрасно понимают, что попав на приход, они встретятся с людьми, которые намного более опытны в жизни, которые обладают намного большими знаниями в той или иной сфере. Но ведь это и не главное, чтобы священник был на голову выше в области физики, математики, литературы, еще в какой-то другой области. Так же как невозможно стать сразу ученым, окончив, даже блестяще, с красным дипломом, университет. Как правило, опыт приходит потом.
Безусловно, что-то мы хотим сделать для того, чтобы не оторвался наш студент от прихода, частенько наши студенты проповеди произносят на приходах Санкт-Петербурга, некоторые из них послушания несут на приходах. Что касается их каникул, то это не просто время для отдыха, на каникулах наши студенты также несут послушания на тех приходах, с которых, как правило, они поступали, а потом даже оттуда приносят письменные сведения – о том, на каких службах они были, характеристику.
Вот наша задача – сделать так, чтобы научить будущего священника по-настоящему молиться, и чтобы он мог по-настоящему, от всего сердца служить. И чтобы все проблемы своих чад умел доверить Богу.
Духовность ушла вниз, но ее надо было как-то поддерживать. И сохранить подлинную молитву и подлинную монашескую и, в общем-то, всю православную жизнь.
О Паисии Величковском я скажу один факт. Он учился в Киевских духовных школах, вначале в семинарии, а потом в академии. Учился он там непросто. Он туда попал в 12 лет, а обучение началось с 13 лет. И Петр Величковский не мог не видеть разницу между лекциями по античности, которые ему читали в духовной школе, помимо очень полезных обучений языкам, там были вещи, которые пришли с Запада, которые были введены в программу, которые поражали не только Петра, но и его соучеников. И они видели духовную жизнь монахов в лавре и в окружающих монастырях. И у них шел протест. Петр со своими соучениками начинают уходить на летние каникулы в монастыри, он начинает вести эту духовную жизнь, и он хочет уйти. Он уходил из семинарии один раз, а потом из академии один раз, потом возвращался. И когда мы говорим об обучении Петра в духовных школах, мы должны понимать, что это было не просто так, что он не только молился, он учился. Учебный процесс был все-таки организован и организован неплохо. И его научили языкам, научили греческому, латыни, и его научили читать тексты и переводить их. И вот это заложенное в него академическое образование сыграло потом очень важную роль. Необразованный человек не мог бы сделать той колоссальной работы, которую удалось провести преподобному Паисию в дальнейшем.
Уходит он, потому что он видит духовную жизнь, монастырскую жизнь совершенно иначе, и понимает, что в России, в синодальной системе он не сможет жить духовно так, как он хотел бы жить. Все, желающие подвизаться, уходят либо за границу, либо уходят в леса, не имея связи со штатными монастырями. Он ушел за границу, потому что у него были наставники в монастырях, которые имели связь с Молдавией и с Афоном. Он хотел жить по книгам, хотел жить правильно, так, как написано. Он знал, чего он ищет. Он убегал, его ловили. В Молдавии он нашел себе старца…
Надо сказать, что вся эта подвижническая деятельность была связана с тем, что он пытался жить по книгам, жить правильно. Его соученики, с которыми он вместе хотел уйти, его оставили. Он остался один. Он ходил по монастырям Афона и собирал там книги. Собственно говоря, он понимал: единственным наставником сейчас могут быть только духовные книги.
30 лет назад была еще и школа при Институте богословия и философии. Это было такое счастливое содружество. И до сих пор, кстати, выпускники той школы собираются, вспоминают время обучения с большой благодарностью. Вот вы говорите: поздравить Институт можно уже с тем, что он выжил. Да, верно, потому что, казалось бы, выжить невозможно. Но он не просто выжил, он выжил абсолютно сохранив свою позицию, свою концепцию, свое лицо. Концепция была исходно очень важная, очень точная: встреча церкви и культуры, живого образования в классическом смысле слова, которое уходит корнями еще в античную традицию, проходя через все эпохи.
В Институт могут приходить люди с разными внутренними запросами. Зачем вообще получают образование? Чтобы получить какую-то специальность, затем – получить работу. А богословие – это абсолютно некоммерческая сфера. За богословским образованием приходят, когда есть тоска по высшему, по истине.
Наверное, богословское образование нужно, в частности, для того, чтобы преодолеть такую серьезную проблему, которая существует для христианина с того момента, как только христианство стало религией большинства. На русской почве это обычно обозначается как «народное православие». Такая «народная вера» совершенно не подходит современному человеку.
Жизнь человека нуждается в поступке и осмыслении. Вся жизнь из этого состоит: из поступка и осмысления. И это всё – сфера богословского образования.
Я недавно разговаривала с выпускником семинарии, дьяконом… очень симпатичный, очень неглупый молодой человек, и вот он сказал, что догматическое богословие – вещь простая, а вот нравственное – гораздо сложнее. Я очень удивилась и спросила, как же так: о внутрибожественной жизни наука проще, чем о нашей, собственно, о человеческой реальности? А он сказал: «ну, с догматами же всё ясно – вот есть догматы, это такие формулировки, и всё». Как-то получается, что он вышел почти круглый отличник из семинарии… с ощущением того, что догматическое богословие и догмат – это одно и то же.
А потому что чтобы заглянуть туда, в богословие, нужно уже иметь и философскую базу. И любовь к богословскому знанию. Как действует человек, когда любит? Вряд ли можно так сказать о том, что любишь: «с этим мне всё уже ясно, тут больше делать нечего».
Притом что современные священники даже готовы делать выходы в сторону культуры, но опять же, я чаще всего вижу, что культуру воспринимают как функцию какую-то, которую можно как иллюстрацию предъявить, утилитарно.
То есть у нас стоит вопрос – где в нашей обычной, обыденной церковной жизни место для встречи веры и культуры? Задача образования – в том, чтобы остановиться и вдуматься: что же стоит за этим фактом существования церкви в культуре. И литература, и живопись, и философия… хороши именно тем, что они являются таким надежным мостом между нашей душой в ее простоте и непосредственности (часто в такой «страшной простоте»), и теми высями, к которым нас призывает христианство – это же всегда что-то сверх возможного. И помогает связать то, что происходит в твоей непосредственной обыденной жизни, с тем, что разрывает вдруг эту обыденность, нарушает ее, встает проблемой перед тобой, именно культура. И вот эту связь, мне кажется, дает образование.
Признаться, для меня это тайна. Как это происходит? Если надо сказать, я скажу, что – таинственным образом, через какие-то кажущиеся случайными факты и встречи. И тогда, значит, надо просто вслушиваться в эти встречи, в эти какие-то моменты, когда вдруг вот оказалось, что человек узнал, что есть такая возможность расширить границы свои. Поэтому, если человека что-то задело по части смысла, то – задержаться и поверить этому. У большинства людей даже не было в жизни возможности как-то прикоснуться к богословскому образованию. И поэтому надо не пропустить момент, когда тебя потянуло вдруг, и вот здесь «поймать» себя…
Расскажу о том, что для меня самого воспринимается как открытие. Одна из первых таких страниц в истории прихода, которая мне показалась очень интересной и, действительно, забытой в современной историографии – это история становления имперского прихода. Потому что приход доимперский, допетровский жил, в общем, совершенно по другим правилам, чем приход периода империи, вот того относительно короткого промежутка времени в 200 с небольшим лет, которые у нас именуется имперским периодом или синодальным периодом, если мы берем историю Церкви. И здесь ключевым моментом в этом становлении прихода как имперского института была реформа 1808 года. Ей посвящен отдельный параграф в моей книге. Эта реформа парадоксальна по своему характеру. С одной стороны, собственно, это была реформа духовных школ, духовных учебных заведений, которая создала блестящую, давшую выдающихся в последующем деятелей церковной науки, церковной администрации, систему духовного образования в России. Причем уникальную систему, у которой не было аналогов в православном мире в тот момент. Но, с другой стороны, поскольку правительство отказалось финансировать эту систему духовного образования из государственных средств, реформаторы обратились за поиском средств к православному приходу. А чтобы взять эти деньги у прихожан, приход нужно было фактически подчинить церковной и государственной администрации, сломать его прежнюю самостоятельность. Что и было сделано в ходе реформы 1808 года.
Я не буду описывать ее детали, но современники этой реформы и последующее наблюдатели за историей прихода считали, что, конечно, реформа 1808 года имела роковые последствия для самостоятельности, для самоуправления прихода как церковной единицы, и заложила основы долговременного кризиса прихода, который имел место и сохранялся вплоть до революционных событий начала XX века.
Я не мог не постараться узнать, а кто же из выпускников школы Карла Мая пострадал в годы репрессий. Выяснилось, что 215 «майцев», хорошо образованных, прекрасно воспитанных, подверглись репрессиям. Из них 85 были расстреляны, 23 умерли в лагере. То есть 108 человек насильственно лишены жизни. Подчеркну, что среди них были представители практически всех профессий, всех сфер человеческой деятельности.
В числе пострадавших немало прекрасных врачей. В их числе микробиолог Оскар Гартох. Его трижды арестовывали, арестовывали-выпускали до войны, расстреляли в 1942-м, военном году… О чём это свидетельствует? Шла война, эскулап уникальный, сотрудник института Пастера, профессор, крупный учёный – был расстрелян. После третьего ареста… А сколько бы пользы раненым он мог принести!
Ещё один показательный пример из области медицины. Вы знаете, на слуху, что называется, такой врачебный термин – «стволовые клетки», так вот, к нему прямое отношение имеет гимназия Карла Мая. Её с золотой медалью окончил Александр Максимов. Высшее образование он получил в Военно-медицинской академии, стал крупнейшим учёным, прекрасным лектором, академиком. Именно он открыл и ввёл в научный оборот понятие «стволовые клетки». Установилась новая власть. К нему пришли и сказали (тут почему-то вспоминается «Собачье сердце»): «…не важно, кто вы, академик, не академик, а двор убирать надо. Извольте завтра взяться за метлу и лопату». Он один день исправно чистил двор, а затем сказал себе: «Я больше пользы принесу обществу как учёный-гистолог, а не как дворник», – и перебрался в Америку. В Чикаго есть музей величайшего исследователя, мемориальный кабинет, память о нем хранят.
У нас учился мальчик Шура Макаров, впоследствии Александр Александрович Макаров, достигший высочайшего поста министра юстиции императорской России. После Октябрьского переворота его арестовали. Есть воспоминания однокамерников, видевших, как мучили старика в казематах Петропавловской крепости. В 1919 году его расстреляли. Прошли годы, примерно в семидесятые журнал «Советская милиция» поместил статью, в которой трагически погубленный юрист характеризовался как честнейшей нотариус России.
Среди выпускников нашей школы – 215 невинных жертв: художники, врачи, инженеры, военные, простые служащие, священнослужители. Да почти любую сферу возьмите, полистайте вот эти списки, и вы убедитесь в справедливости моих слов. Это была, наверное, не только не худшая, но часть лучшей половины общества.
Зачем это делалось? Могли ли такое совершать умные, нормальные люди? Давайте рассудим так: разве возможно, если здраво мыслить, предположить, что такое количество врагов народа всюду было? Где это видано? Если бы действительно было такое количество врагов, тогда бы, наверное, власть не устояла, против которой они якобы вели борьбу.
Учившихся в гимназии Мая к 1918 году было около 1500 человек… Эмигрировали, конечно, в большей степени люди уже с положением, со знаниями, с опытом. Они уже больше не приносили пользы Отечеству. И это серьёзный ущерб для страны в целом.
Три тяжелейших фактора – гражданская война, эмиграция и репрессии – три составляющих колоссальной интеллектуальной, не только человеческой, потери нашего Отечества вследствие Февральской и Октябрьской революций 1917 года.
Я где-то читал, что академик Павлов однажды отметил, что революция как скребницей с коня уничтожила тонкий слой образованного общества, который в стране формировался веками. Да, человек может быть хорошо сведущим в той или иной области, в медицине, в информатике, в физике, в математике, в литературе… но общей культуры, общей образованности у него нет и не будет… И ныне, к глубочайшему моему сожалению, это чувствуется во всех отношениях и слишком часто.
Понимаете, вот в этом, может быть, даже квинтэссенция того страшного времени. Нормального человека поставили в такие условия. И даже трудно, на мой взгляд, так категорично обвинить человека в таких условиях. Вот те, кто поставил в такие условия – вот те, конечно, больше в этом виноваты.
Дядю расстреляли 20 декабря 1937 года. Мы тогда не знали этого. И в 1947 году я ждал, что дядя вернётся. Конечно, он не вернулся.
Тут же арестовали и отправили на лесоповал под Вятку (мы не говорили Киров) тетю Лиду, его жену, счетовода, и маленькую Наташу, 1934 года, трёхлетнюю. Потом, когда их выпустили, уже после войны, по-моему, или в конце войны, и они мне позвонили… Я потом всю их жизнь узнал. Вы знаете, я разных видел людей, которые пострадали от репрессий. Вот тетю Лиду и Наташу это пребывание в лагере сломало навсегда.
Вы попробуйте, придите к тете Лиде и скажите, что в магазине трудно купить хорошую картошку, много гнилой. «Этого нельзя говорить, это же может быть расценено как против советской власти, как может быть у нас в стране в магазине плохая картошка? Этого нельзя говорить, Никита, этого нельзя говорить, это опасно».
Наташа прекрасно училась и хотела стать математиком. Но она была дочь врага народа, и вот смотрите, стать математиком ей нельзя, она ненадёжный элемент, а преподавателем – можно. Так было принято в то время. Она поступила в педагогический институт, потом преподавала, но ей это не понравилось и она работала в НИИ, очень хорошим специалистом была. И как-то… в послевоенные годы я звоню ей 9 мая, чтобы поздравить, и от нее слышу: «Никогда в этот день мне не звони и, тем более, не поздравляй, я помню, как я была в школе-интернате и вдруг объявляют, что все должны выйти на праздничную линейку, а мне директор говорит: а ты куда, вражья дочь? Убирайся вон, тебе здесь делать нечего!» И потом – объявили о победе. Это было 9 мая 1945 года. Вот так. Наташа не создала семью, она была неразговорчивая, замкнутая, умерла в 2007 году.
Поэтому, если обобщать, то, безусловно, эти фантастические массовые репрессии оказали самое пагубное влияние на развитие страны. Вот взгляну с другой стороны. Я довольно неплохо, извините за нескромность, изучил историю одной петербургской школы, одной из лучших, так осторожно говорю: гимназия, реальное училище Карла Мая, которая выпускала хорошо образованных и прекрасно воспитанных граждан России. Так вот, примерно 40% из числа здравствовавших в 1917 году эмигрировали. То есть свой ум, свой талант они вынуждены были отдать другим. Это – потеряла Россия? Конечно, потеряла.
Очень многие явления, которые огорчают нас сейчас – они корнями уходят туда, конечно. И, может быть, даже в первую очередь это оказало влияние на нравственное состояние общества. Даже люди, которые сами пострадали или чьи родители пострадали, либо не хотят на эти темы говорить, либо говорят «такое время было», «лес рубят – щепки летят», «всё это, конечно, трагично…» Это катастрофично, а не трагично! Судьбоносно катастрофично!
Я работал в исследовательском институте и у нас в 1937 году один инженер написал донос на другого инженера. Тот, на которого написали донос, отсидел 10 лет, вернулся в этот же отдел и работал вместе с тем, кто донёс. И мы все это знали. Да, а тот стал кандидатом наук и всё прочее…
Никита Владимирович Гольцов, историк, передача на тему «Мученик Юрий Новицкий»:
Юрий Петрович дружил со многими представителями профессорско-преподавательской корпорации Петроградского университета и вообще со многими известными деятелями культуры. Он был в очень дружеских отношениях с Львом Платоновичем Карсавиным. И, к слову, Карсавин весной 1922 года уговаривал Новицкого эмигрировать. Он был очень дружен с Питиримом Сорокиным, одним из отцов социологии. Дружил с Николаем Бердяевым. Это целая плеяда очень известных имен.
Новицкий переехал в Петроград в 1914 году. Как мы прекрасно помним, это год начала Первой мировой войны. И Первая мировая война, затем Февральская, Октябрьская революции 1917 года, кровопролитная Гражданская война – все эти ключевые для истории России события выпали на долю жизни Юрия Петровича, именно здесь, в Петрограде, он был практически в центре судьбоносных для страны событий. Опять же, прежде всего именно архивные материалы позволили нам довольно-таки подробно воссоздать деятельность Новицкого в этот период. Малоизвестный для многих, даже профессиональных историков, сюжет – это организация Костромского государственного рабоче-крестьянского университета в память Октябрьской революции. Казалось бы, какое отношение прославленный Церковью святой, новомученик, пострадавший от рук советской власти, может иметь к учебному заведению со столь специфически советским названием? А Юрий Петрович Новицкий не только преподавал, но и стоял у истоков организации высшего учебного заведения в Костроме. Какие лекции читал Юрий Петрович? Он был инициатором и организатором лекций и семинаров по таким предметам, как «Советское законодательство» и «Конституция РСФСР». И на семинарах по этим предметам он предлагал администрации университета разбирать со студентами (с рабочими и крестьянами) декреты Советской власти.
Мало кому известно, что Юрий Петрович был причастен к созданию в Петрограде Богословского института.
Но что интересно и что, опять же, вызывает удивление, несмотря на то, что прошло уже 30 лет с момента канонизации Новицкого: его главное детище (Общество православных приходов Петрограда его губернии) совершенно не изучено исследователями. И более того, мы не представляли, какое крупное значение имела эта организация в жизни нашей епархии в начале двадцатых годов. Протоиерей Николай Чуков пишет, что Общество было «пульсом церковной жизни Петрограда». Я думаю, что о значимости Юрия Петровича Новицкого в церковной жизни можно говорить с ноября 1920 года, потому что именно тогда властью было зарегистрировано Общество православных приходов Петрограда и его губернии. Это общественная организация, правление которой возглавил Юрий Петрович Новицкий. И нужно иметь в виду, в каких условиях эта организация создавалась. В мае 1920 года советская власть запретила деятельность епархиальных собраний и епархиальных советов. И, по сути, та модель епархиального управления, которая была создана Поместным собором 1917-1918 годов, больше не могла реализовываться на практике. И в этих условиях Юрий Петрович создает общественную организацию, которая бы восполняла функции запрещенного большевиками епархиального совета. Главной задачей его основатели считали, как можно себе представить, объединение православных людей в годы начавшихся гонений. Объединение это делалось с конкретной целью, во-первых, обсуждались насущные вопросы церковной жизни, конкретные практики церковной жизни. Например, обсуждался вопрос об исповеди перед причастием, ведь если до революции причастие для очень многих было формальностью (ради получения справки, которую нужно было предъявить на службе), то теперь причащение приобретает совсем другой характер – это дело личной веры и личного исповедания веры. Объединение приходов делалось Новицким и его единомышленниками именно для осуществления конкретной деятельности. Я бы сказал, что второй по важности аспект церковной деятельности Юрия Петровича Новицкого – это Петроградский Богословский институт. Институт материально содержало Общество приходов. В нашей книге мы публикуем, в частности, фотокопию газетного объявления о наборе учащихся.
Мы существуем 30 лет. Уже вроде бы солидная дата для негосударственного учебного заведения. Наш институт всегда был очень невелик. Наша область – это богословие для светских людей, за это мы и держались. Мы держались за то, чего в России, на самом деле, никогда, до самого начала девяностых годов XX века, не было – не было светского духовного образования, не было университетского духовного образования. Название нашего института тоже свидетельствует о том, что интеллектуал – это обязательно человек философского образования или хотя бы с каким-то философским опытом. Богослову, и вообще человеку, который может почерпнуть что-то от богословского образования, очень важна эта соотнесенность, он должен быть богословом с какой-то философской подготовкой.
Христианское богословие формируется в огромной степени с опорой на философский опыт. Богословие вырабатывает свой богословский язык, трансформируя коренные понятия философии. И если ты хочешь быть богословом, если ты хочешь быть как-то соотнесенным с богословием, то, конечно, оставаясь философски совершенно неподготовленным – проигрываешь в огромной степени.
Что работало на пользу богословскому образованию в девяностые годы – оно ведь смотрелось как некоторая экзотика, что-то удивительное, странное, оно влекло и манило как что-то новое, необыкновенное, «наконец-то разрешенное». А сегодня богословским образованием в России уже никого не удивишь, богословское направление может открыть чуть ли не любой вуз. Вот высшее учебное заведение, тут можно учиться этому, этому, этому, а еще и богословию… Это приводит, конечно, к девальвации богословия. Мы бы хотели этого избегать.
Сравнивая студентов: выпускнику школы легче в том плане, что у него есть время, чтобы изучать, скажем, древние языки, а у человека уже взрослого, зачастую работающего, такой возможности нет. Но. Для изучения богословия нужен собственный жизненный опыт, и вот в этом смысле богословское образование в 18 лет – это рано. Изучение богословия требует глубокой соотнесенности с собственной личностью.
Почему к нам приходят учиться люди с высшим образованием? И люди с учеными степенями приходят изучать богословие. Потому что вот тут происходит встреча философского и богословского знания. А для человека гуманитарно подготовленного очевидно, что богословская беспомощность в гуманитарном знании дезориентирует ученого, дезориентирует в том числе в своем знании (историческом, искусствоведческом, филологическом…) А если ты получаешь богословское образование – горизонты твои расширяются, взгляд твой углубляется. И это решает проблему не только богословскую, но и одновременно культурную, общекультурную. Такова живая потребность у многих наших студентов – оставаясь в своей специальности, каким-то образом вот эту богословскую прививку получить.
Я считаю, что наш Свято-Сергиевский богословский институт продолжил программу старых духовных академий, он создавался по образцам дореволюционной богословской школы. Конечно, появлялись новые богословские науки, но это уже такой исторический процесс. Мы не преподаем, скажем, историю христианского искусства, мы преподаем иконологию. Отец Алексий Князев преподавал учение о Пресвятой Богородице. Мы преподаем литургическое богословие. У нас биоэтика преподается уже много лет.
Наши профессора, когда открыли наш институт, не называли его «русским институтом», а называли его православным, богословским институтом преподобного Сергия в Париже. И тут учились люди из разных стран. Я думаю, что все наши важные богословы становятся всеправославными. И сейчас я вижу в России очень много молодых людей, которые учатся и на Западе, и здесь.
России, по-моему, нужно какие-то еще около 20 лет, чтобы достигнуть возрождения церковных наук. Запад имеет свой опыт церковный, интеллектуальный, и сегодня наша встреча с Западом дает богословию современную оригинальность, это нам помогает подумать – что мы можем поднести западному человеку. Я думаю, через эти встречи, через диалоги – мы узнаём себя. В православном богословии тоже есть разные подходы, разные интересы. Православие – оно поместное, и каждый народ как-то оригинально его выражает и свидетельствует. У нас, в православии, нет униформизма. Конечно, греческий язык, язык нашего богословия – наш основной язык. Но я бы не сказал, что есть какая-то разница между греческим, русским, румынским, сербским … богословием. Может быть, есть какая-то церковная политика, но не в богословии. И слава Богу.
Это интересно, как человек меняется, получая богословские знания. С некоторыми происходят совершенно невероятные метаморфозы. Люди приходят, ожидая чего-то похожего на проповедь священника с амвона… Но, как правило, такая вот обычная для людей проповедь не нагружена проблематикой, она не проблематизирует веру, не проблематизирует наши уже имеющиеся представления. А образование такой эффект создаёт. То есть у людей возникает некоторый диссонанс, потому что они что-то знают, у них уже есть какие-то сложившиеся представления о той или иной теме, например, о Церкви. А здесь им преподаватель рассказывает, что «всё прям наоборот», чем они считали до этого. То есть, как говорит молодёжь, «взрыв мозга». И я бы не сказал, что это плохо. Наоборот, это расширяет сознание, мало того, такой эффект в Предании существует – как момент обращения или перехода христианина (это и в древности было) с одного, начального уровня, на более продвинутый. В частности, когда апологеты создавали свои произведения, например, Иустин Философ, они вот этот момент отмечали. Тот же Иустин Философ рассказывает свою биографию, что он, будучи молодым человеком, задумался о том, в чем смысл жизни, есть ли Бог, бессмертна ли душа… И пошел туда, куда обычно ходили в то время, чтобы узнать ответы на эти вопросы – к философам. К одному философу пришел – не понравилось, к другому философу пришел – тоже не понравилось, третий попросил много денег за свои лекции… В конце концов он обнаружил нового учителя, случайно столкнулся на берегу моря с неким старцем, это оказался христианский наставник, который его привел в Церковь. Переход от обычного состояния к философскому у Иустина – это был переворот в его сознании. Переход от одной философской школы к другой – тоже переворот. И от философии к богословию – тоже переворот. То есть три раза у Иустина Философа «мозг взорвался». И это были его три ступени. Таких историй огромное количество. И такой путь и был для христианина нормальным и даже образцовым. Но сегодня такой эффект для многих может казаться необычным, странным, болезненным. Потому что у нас от религии ожидания такие… успокоительно-седативные. Мы в религии ищем средство, которое должно как бы усилить наши жизненные позиции. То есть задача проблематизации здесь принципиально отсутствует для современного человека. Древний человек понимал это совершенно иначе. Потому что вера – это был прыжок. Прыжок часто в неизвестное и с непредсказуемым результатом. Мы – люди, слишком привыкшие к комфорту. Духовному, душевному и, в общем, просто к комфорту. То есть нам такие вещи трудно воспринимать. А богословие тем и хорошо, что оно людей будит, из спокойных делает их беспокойными, из пребывающих в уверенности «я всё уже знаю» («да и что здесь знать?») приводит к пониманию того, что не знаю – и о духовной жизни, и о богословии, и о Боге, и о Церкви. Такой вот странный эффект от образования.
Протоиерей Петр Коломейцев, передача на тему «Современные дети»:
Да, личность рождает личность. В этом смысле мне, конечно, повезло, мой папа был очень разносторонним человеком, он знал много языков, рисовал… Уже потом, будучи ученым, он заочно закончил Народный университет изобразительных искусств. Он также прекрасно музицировал. При этом он был кандидатом химических наук, доктором биологических наук, ведущим молекулярным иммунологом. Мама моя очень любит древнерусское искусство. Она всегда водила меня в музеи икон, прикладного древнерусского искусства. Она очень любит хоровую церковную музыку. Она меня всегда возила по всем монастырям, когда они еще были закрыты, по всяким музеям, по Золотому кольцу и так далее. Мне родители дали очень много интересов в жизни.
Понимаете, вот если мы, допустим, хотим воспитать потребителя культуры. Ну, как можно воспитать потребителя культуры? Вот помните, Пушкин в своем стихотворении «Памятник» говорил «славен буду я», когда «жив будет хоть один пиит». То есть, если хотя бы один человек попробует срифмовать две строчки, Пушкин будет жив. Потому что этот человек попробовал и понял, как это делал Пушкин.
Вот это очень интересно. Я, например, занимался фигурным катанием, и у нас был там урок классической хореографии, мы занимались у станка. И я очень люблю балет, танец. Я понимаю, как он сделан, я вижу технику, понимаю, какой эмоциональный фон идет за этой техникой, что выражает человек этим танцем. Балет «Спартак» в записи я могу пересматривать бесконечно, это настолько красивый и сильный балет. Но все мои сверстники-подростки считали балет полной ерундой. Потому что сами не пробовали!
Я в то время, возможно, как-то прохладно относился к опере. Хотя я сейчас безумно люблю оперу. Это потому, что я сейчас служу, я знаю, что такое поставленный голос, я понимаю, как извлекается звук. Когда я слышу пение, я наслаждаюсь тем, как человек пользуется своим голосовым аппаратом.
Почему, как я считаю, у нас абсолютно провальные занятия рисунком и музыкой в школе? Я много где побывал за границей, был в Берлине, Праге, еще где-то. И я увидел, что там практически все взрослые читают по нотам. Перед началом, допустим, конференции им раздают ноты, слова – и они поют. Они читают ноты и, как правило, хоть на одном инструменте, хоть одну ноту, но каждый должен уметь сыграть. У каждого должен быть свой коронный номер: либо пианино, либо блок-флейта, либо голос, без этого нельзя. Каждый ребенок должен похвастаться тем, что он умеет: кто-то сел к пианино и сыграл «К Элизе» Бетховена, кто-то на блок-флейте сыграл какую-то другую мелодию.
Есть разные способы стимулирования интереса ребенка. Есть, например, принуждение: ребенка можно заставлять делать то-то и то-то. Называется это – неволя. А можно вызвать у человека заинтересованность, желание что-то делать. Это уже называется охотой. Когда есть охота, человек может забыть и про еду, и про сон. Ему и никаких денег не платят, а его за уши не оттащишь от этой деятельности. Потому и говорят, что охота – пуще неволи. Желание – лучше, чем принуждение.
У Кристель Манске есть книжка «Учение как открытие». Когда родитель помогает ребенку учиться, причем не то, что он стоит с ремнем над ним или вместо него что-то делает, а когда он учит ребенка структурировать эту работу – вот тогда все получается легко. Кристель работала и с детьми, страдающими от дефицита внимания, и с детьми с гиперактивностью. У таких детей произвольное сосредоточение на чем-то очень короткое, его хватает на чуть-чуть, и все разваливается. Так вот Кристель Манске учит структурировать работу, разбивать ее на какие-то фрагменты. Она дает алгоритм, как к этому подходить. И тогда уже все дается легко. Трудно съесть слона целиком, а по кусочкам – уже и не так сложно.
На самом деле, надо детей учить учиться. Учить структурировать материал, его понимать. И, конечно, система обучения должна быть гибкой, потому что психика у всех разная, дети по-разному думают. Методика преподавания должна быть гибкой, соразмерной ребенку. И тогда учение будет в радость. Учение будет как открытие, а не как наказание. Цена образования, которое дается через силу, невысока.
Человек должен понять, что же его привлекает в жизни. Для этого нужно, чтобы он много пробовал. Когда я учился в аспирантуре, у нас вела занятия очень известный психогенетик Равич-Щербо. Психогенетика – наука очень интересная. Она изучает и пытается дать ответы на вопросы, что врожденное, а что у человека приобретенное. Она чувствовала, что у ее ребенка хороший потенциал, но она не понимала, что именно ему подойдет. И она старалась ребенка и туда привести, и туда – где отзовется. И как-то она привела его в биологический кружок на биофак – и всё. Это так зацепило ее ребенка, что он потом стал очень известным экологом. Очень важно давать ребенку много вариантов.
И если человек уже идет в высшую школу, не так страшно, если он и ошибётся в выборе образования. … Когда есть выбор, тогда есть и это счастливое совпадение, когда и можется, и хочется.
Вообще это очень интересный эпизод в нашей общей отечественной и церковной истории. «Дней Александровых прекрасное начало», в этот период проводится целый ряд масштабных государственных преобразований. Среди них мы видим, собственно, тогда, именно при Александре I, создаётся уже новая система исполнительной власти, формируется система министерств, которые приходят на смену прежней, ещё петровской, коллегиальной системе, системе коллегий. Именно в этот момент учреждается Государственный Совет как законодательный орган, который будет выполнять свои функции вплоть до начала XX века, когда он станет одной из палат, верхней палатой российского парламента. В эту эпоху, при Александре I, проводится целый ряд реформ образования. Например, проводится университетская реформа, когда все университеты подчиняются определённым общим правилам, возникают учебные округа, когда система гражданского образования в России в полной мере складывается и начинает функционировать в том виде, в каком она доживёт до начала XX столетия.
В этом же контексте, в контексте реформ Александра, проводится и долгожданная реформа духовных учебных заведений. Казалось бы, какое отношение реформа духовного образования имеет к приходской сфере? Но, на самом деле, как мы очень скоро увидим, эта реформа имеет самое непосредственное отношение к вопросу о приходе и тому, каким он стал в имперский период.
Каким было духовное образование до реформы Александра? У нас с конца XVII века в России действовали так называемые архиерейские школы. Создавались, соответственно, как ясно из названия, архиереями, епископами в разных епархиях, программы там были более-менее разные, хотя образцом для них были школы Киевской митрополии XVII века, ориентированные на западные образцы, прежде всего на духовные школы, основанные, в частности, иезуитами, потому что иезуиты – лидеры образовательной стратегии, это передовой опыт. И вот ориентируясь на этот опыт, строились духовные учебные заведения не только католические, но и протестантские, и православные, в частности, в Киевской митрополии, а потом уже, в XVII веке, и в самой России. У этих архиерейских школ было несколько проблем, проблемы заключались в том, что они все были завязаны на личность епископа, на личность архиерея. Когда епископ умирал или уходил на другую кафедру, школа могла прийти в полный упадок.
Реформаторы эпохи Александра I поставили своей задачей соединить все эти школы и создать новые школы, которые бы теперь представляли собой систему духовного образования. Причем эта система должна была строиться по образцу университетской системы, той университетской реформы, которая была проведена незадолго до реформы духовных учебных заведений.
Комитет по усовершенствованию духовных училищ разрабатывает реформу, она была проведена и действительно создала самую передовую, самую законченную, логически построенную систему духовного образования в православном мире на тот момент. В начале XIX века никакая православная страна такой системы духовного образования не имела. Система духовных учебных заведений с духовными университетами, то есть духовными академиями во главе. Семинария должна была быть в каждой епархии, но в некоторых епархиях, например, в Московской, было четыре семинарии. И, наконец, на еще более низком уровне существовали духовные училища, в которые поступали мальчики, это фактически было такое начально-среднее образование, потом, собственно, было уже среднее образование в виде семинарии, и академия как высшая ступень.
Эта реформа уже через ряд лет, тем более, через одно-два поколения, дала выдающиеся результаты, дала просвещенных иерархов, очень интеллектуальное образованное духовенство, церковную науку… Всё это были результаты этой реформы. Но реформа 1808 года имела и оборотную сторону медали. Именно она, как это ни парадоксально, нанесла фатальный и последний удар по самостоятельности православного прихода в России. И, соответственно, фактически именно реформа 1808 года православный приход, если можно так выразиться, закрепостила, подчинила его государству, подчинила его окончательно государственным интересам.
Какое отношение реформа образования, ещё раз повторим этот вопрос, имела к приходу? Очень просто. Для того, чтобы перестроить систему духовного образования, для того, чтобы появились эти новые семинарии, духовные академии, появились новые преподаватели, новые учебники, были построены новые общежития, где жили бы дети священников при семинариях – всё это требовало денег. Первоначально реформаторы надеялись на то, что заботу о средствах возьмёт на себя государство, но, как очень часто бывает, бюджетные возможности государства не позволили ему взять на себя эти обязательства. Денег нет. И тогда перед реформаторами встал вопрос: или найти средства в другом месте, или положить разработанные проекты реформы духовного образования под сукно. Они выбрали первый вариант. Их взгляд обратился на приход как на источник средств.
Но для этого нужно было так перестроить систему управления приходом, чтобы она полностью контролировалась не прихожанами, которые всё ещё имели к этому отношение, а епархиальной властью. И поэтому весной 1808 года издаётся инструкция церковным старостам, согласно которой староста перестаёт быть подотчетен приходским общинам, перестает быть подотчетен приходским собраниям. Теперь староста отчитывается не перед общиной, а ставится под контроль причта и через причт подчиняется непосредственно епархиальным властям. Затем, летом 1808 года, были единовременно по всей стране реквизированы накопленные приходами средства. Средства были реквизированы, но не объявлялось прямо – зачем государство их забирает. Говорилось, что они реквизируются для хранения и приращения в пользу Церкви. Но на самом деле все эти накопленные средства уходили на финансирование системы духовных учебных заведений.
Конечно, отобрать деньги у приходских церквей было не так-то просто. Сначала эти средства просто были запрошены епархиальными властями. Через епархиальные власти их запросили, но в итоге сбор этих денег затянулся на несколько месяцев. Ещё осенью и даже в конце 1808 года в некоторых церквах изымать деньги приходилось с полицией, то есть с применением силы.
Затем, после этой единовременной реквизиции средств, последовал новый указ – о том, что свечной сбор, который представлял собой основную часть приходских доходов, теперь должен ежегодно отчисляться в вышестоящие инстанции. То есть за счёт свечного сбора власть планировала и в дальнейшем финансировать духовные учебные заведения.
Все эти мероприятия 1808 года означали, что приход перестаёт существовать как самоуправляемая общность и превращается в территориально-административную и фискальную единицу. Священник, который служит в приходе, отчасти превращается в такого фискального агента, который должен следить, чтобы правильно изымались из приходской казны, из приходской кружки соответствующие средства, и дальше они отправлялись по инстанции.
Какие были следствия у реформы 1808 года? Достаточно хорошо можно себе представить, что одной из первых реакций прихожан на вот эти вот объявленные реформы было просто попытаться деньги спрятать, утаить. Когда стало ясно, что у церквей отобраны не только сбережения, но и свечной сбор… причём он должен был изыматься в размере не менее, чем он был зафиксирован в 1808 году, он мог быть больше, а меньше он быть уже не мог… Всё это привело к искажению отчётности, попыткам приуменьшить свечной сбор, чтобы не весь его можно было отдавать. И рождается так называемая «чёрная касса», теневая приходская экономика или, как это называлось в XIX веке, захребетные суммы, то есть суммы, которые не показываются в официальных книгах, в официальной статистике.
Но поскольку раньше за этими суммами следила община, следил приходской сход, следило приходское собрание, а теперь староста не подотчётен ему, то фактически эти суммы оказываются в распоряжении старост и становятся источником воровства, каких-то коррупционных схем и так далее и тому подобное.
Но другим, более распространённым следствием, было, конечно, обнищание приходов. Серьезное фискальное бремя, которое было возложено на приходы, оно, конечно, вело к тому, что приходы, особенно сельские, достаточно быстро пришли в экономический упадок. В том числе, к этому состоянию вело то, что прихожане, будучи как бы отстранены от участия в приходских делах, от управления храмовым и другим приходским имуществом, они больше не чувствовали интереса. Апатия охватывала прихожан при необходимости участвовать в каких-то приходских делах. Пожертвования уменьшались, основная часть дохода изымалась, всё это вело к обнищанию приходов. Остаток средств к концу года составлял несколько рублей, а иногда и меньше, а в некоторых случаях приходы выходили в минус, то есть им не на что было, например, отремонтировать собственную церковь.
Еще одним следствием произошедших событий было растущее отчуждение между прихожанами и священниками. Потому что клир всё больше воспринимался как бюрократический и фискальный агент, который должен следить тут за порядком, наблюдать, чтобы средства вовремя и в достаточном объёме шли из прихода в вышестоящие инстанции. Естественно, это не вело к какому-то близкому и теплому взаимодействию между священниками и прихожанами.
Таким образом, реформа духовного образования, по сути, создала условия для долговременного кризиса прихода, который в полной мере дал о себе знать уже во второй половине XIX столетия.
В синодальную эпоху то, о чем мечтали – оторвать священника от общины… это осуществилось. Но тогда встает вопрос – а как священник должен себя обеспечить? Если он больше не член земской общины.
Очень образованный священник приходил служить в обнищавший приход, и приходил как такой фискальный агент государства… Не во всем, но во многом так на него смотрели прихожане храма.
Главная функция этих священников (и это ярчайшим образом проиллюстрировано в воспоминаниях Гилярова-Платонова) – это уметь сочинять на латыни. Проповеди, стихи, речи. И не важно, что никто из их паствы латыни не знает. Одна часть паствы будет говорить по-русски, другая часть паствы будет говорить по-французски. А священник будет говорить на неком третьем «языке», сформированном в этой новой субкультуре.
Система церковно-приходских школ была во многом творением эпохи контрреформ – творением Победоносцева, который видел в них залог преодоления передачи начального народного образования в руки земств, которые на тот период уже отличались определенным либерализмом. И передача образования в руки духовенства казалась (и Победоносцеву, и его сподвижнику в этом деле Рачинскому) определенной гарантией для решения многих социальных проблем. И в рамках этих инициатив было создано законодательство – Правила 1884 года о церковно-приходских школах, которые создавали определенную законодательную основу, но не создавали основу материальную.
Духовенство включается в процесс создания церковно-приходских школ. За относительно короткий промежуток времени были созданы порядка 20 тысяч, почти половина от общего числа начальных школ, которые на тот момент в России имелись. Но это никак не подкреплялось (или минимально подкреплялось) финансированием от государства. Но, в принципе, это было характерно и для школ земских – тоже не государство их финансировало.
Ситуация меняется с начала царствования Николая II, в т.ч. там инициатива Витте была – начать активней финансировать церковные школы. А Временное правительство право давать начальное образование у Церкви изымает.
А кто ты есть, живущий, как ты к себе относишься, как ты себя оцениваешь? Здесь мы теряемся, начинаем скучать, и возникает такая ситуация: «вот какой я есть, такой и есть». Должное требования к себе нам не в привычку, в этом мы видим какую-то натянутость, какую-то абстракцию. Но, повторяю, столетиями этой абстракции не было. Если мы принимаем свою жизнь как данность, если мы «живем так, как живется», не оглядываемся, не вглядываемся в себя, то за это приходится платить довольно большую цену. И мы не всегда сознаём – откуда эта большая цена возникает. Но она есть. Примерять к себе со всей трезвостью шкалу этих самооценок – это то, что нам совершенно необходимо делать с собой в плане измерения достоинства и недостоинства.
Мы живем в мире, где среди людей господствует пошлость. … Кому это в голову приходило – покаяться на исповеди в пошлости? Понимаете, пошлость – это грех. … И на самом деле пошлость зловредна, пошлость иррадирует, от пошлости распространяются токи на самом деле очень разрушительные. Очень тяжело и очень плохо жить в среде пошлых людей. Давайте хотя бы знать о том, что пошлость – это еще и грех.
Мы с вами живём в ситуации, где бездарность господствует почти всеобщая. Почему мы видим сегодня, что у бездарности вдруг – «всеобщее признание» (хотя это и сильно преувеличено)? Так называемый «человек массы» хочет самого себя, хочет встречаться с собой, а соизмерять себя с чем-то высшим – совсем не хочет.
А если вот эту нашу с вами сегодняшнюю тему самооценки хоть сколько-нибудь всерьёз принимать, и работать над собой, то есть формировать себя, то да, ты выйдешь за пределы массы, можешь не беспокоиться на этот счёт.
Мы сегодня хуже самих себя, и всё-таки мы в каком-то смысле есть, а это вопрос о надежде. И Боже меня упаси за рамки надежды выйти.
Может ли быть синонимом надежды получение образования? Тут, видите ли, в чем дело, нам кажется, что вот «я закончил вуз» – «получил образование». А большинство вузов образования не дают. Не потому, что они там хорошие или плохие, а потому, что они дают специальность, а не образование.
Женщины начали писать чудные письма и мемуары. Но, правда, часто они делали это на иностранных языках. Потому что крупнейший недостаток – это отсутствие русской среды. Потому что не было русских учительниц. Набрали учительниц среди прихожанок реформатской церкви в Петербурге, в основном француженки, но были и немки и немножко англичанок. Они слышали только иностранный язык. Учителей русской языка было мало. Кто это был? Семинаристы. Было так мало выпускников университетов, что они практически не шли учить этих девочек. Они шли в чиновники, чтобы получать чины и продвигаться по карьерной лестнице. И вот было найдено, что девочки плохо говорят на родном языке и вообще не умеют писать. Стали стремиться это изменить, но оказалось, что нет книг. То есть девочки воспитались в отсутствие русской книги. Им пришлось учить свой родной язык потом.
…
Прошло несколько десятилетий, и оказалось, что у нас появились работающие дворянки. … И они изменили вообще мировоззрение русского дворянства. … Потому что институт был не только местом образования, но местом воспитания личности. Мне кажется, что это и забыто ныне.
Конечно, институты закрылись осенью 1917 года. Некоторые выехали, Смольный институт продолжал работать в Сербии. Но те, кто не могли уехать, были отправлены в Ксениинский институт, где были только сироты. И я думала, что никакой революционер сиротку не тронет. Но посмотрите на мемориальную доску, которая висит во «Дворце труда»: 11 декабря 1917 года пришел Ленин, подарил дворец рабочим. Мы знаем, что произошло с каждой смолянкой – архив Смольного института хранится. А архива Ксениинского института просто не существует, и что стало с этими девочками – мы не знаем. И большинство институтов у нас без архивов остались. Кроме Смольного. В Смольном – вовремя увидели большевиков, вовремя сообразили, и княгиня Голицына, которая была тогда директрисой, лишний месяц провела в революционной столице, чтобы собрать архив, все личные дела, и передать его в архив Городской думы.