Образование и жизнь – мефистофелевское искушение

Программа Марины Лобановой

«Встреча»

Гость: Петр Александрович Сапронов, доктор культурологии, ректор Института богословия и философии

Тема: образованность и необразованность

Эфир: 25 июня 2025 г.

АУДИО

Марина Лобанова:

Можно ли обозначить опасность необразованности или псевдообразования, ложного образования, когда человек думает, что он образован, а на самом деле нет. Как бы свой жизненный путь ни определять, допустим, как духовный или просто путь семьянина или путь в своей профессии. Ведь это и жизнь общества, страны или даже жизнь церкви как отдельного сообщества людей, определяющих себя христианами. Везде, в том числе и для моей внутренней жизни, опасность необразованности и опасность, я бы даже сказала – зло, псевдообразованности.

Петр Сапронов:

Когда мы говорим об образовании, то всё-таки склонны забывать одну простую вещь, я могу сказать о себе или кто-то там ещё «я не образован, так толком образования и не получил, но зато какую интересную жизнь прожил, что только в ней не случалось, что только не происходило». «Суха, мой друг, теория везде,/А древо жизни пышно зеленеет!» («Фауст»), помним мы из Гёте. Но это говорит Мефистофель, он искушает. «Сухость» теории, т.е. образования – это сухость совершенно мнимая. Потому что образование распахивает горизонты, жизнь становится богаче, многообразнее, глубже.

Вот вы говорите, есть ли в этом зло. До зла может дойти, но может и не дойти, а вот пустота, ощущение жизни, которая прошла мимо тебя – оно висит над тобой. Ты можешь сказать – «мне не повезло, слишком много трудностей…» Это всё не безосновательно, всё это может быть, но ты же пропустил между своих пальцев очень-очень многие реалии. Куда ты из сферы обыденного выходишь? Конечно, твоя жизнь сама по себе не зло, конечно, это прежде всего обездоленность. Но сам обездоленный часто не безопасен. Потому что он будет искать заполнения своей пустоты. Сегодня очень на слуху слово ресентимент, когда-то оно было достоянием так называемых интеллектуалов, а сейчас кто только его не употребляет, не всегда понимая, о чём идёт речь. Ресентимент – это же какая-то мстительность, такая вот обида крайнего недоброжелательства и готовности отомстить неизвестно за что. Так вот этот ресентимент – он висит над человеком, который вот таким образом проживает жизнь. Он может, конечно, погрузиться в глубокую апатию, сколько угодно случаев. А может взреветь и сказать: «Я тоже человек, это вы все – ничтожества!»

Марина Лобанова:

Вспомнился философский пароход и идея Ленина, что нужно избавиться от образованных людей. Ленин и его сподвижники понимали, что от них исходит опасность, что это влиятельные люди. А потом вроде бы победило мнение, что образованный человек – это человек ни на что не влияющий. И вообще, не престижно быть образованным человеком, не престижно образованного человека спрашивать даже какого-то совета по важным вопросам. Ушло вот это почтение к образованному человеку.

Потому что, как мне кажется, в чём был баланс большой культуры? В том, что есть простые люди, которые уважают элиту, уважают носителей высокой культуры, то есть образованных людей. Этот баланс у нас был полностью разломан, у нас вдруг образованные люди оказались где-то внизу, втоптанными в землю, презираемыми, а то и убиваемыми или выбрасываемыми из страны. Почему я спросила про зло? Да потому что ведь когда все важные решения в нашей жизни принимают люди необразованные… Во-первых, как они туда попали, на этот пост принятия решений? Ведь если ты «мыслить, говорить и писать хорошо» (вы привели эту формулу определения образованного человека) не обязан, и ты становишься начальником, руководителем, двигателем каких-то процессов, организатором, инициатором чего-то… А кто вообще проверит, что ты там мыслишь? Отсюда ведь зло какое-то и может произойти. Потому что если человек не умеет определить мысль, идею как хорошую или плохую, то велик шанс, что кончится всё не очень здорово.

Образованные люди сегодня не влиятельны, нет уважения к ним. Хотя какой-то проблеск был, мне кажется, в девяностые годы, когда хотели спросить каких-то образованных людей, которых удавалось откопать в советском обществе. Но это всё в прошлом.  Теперь мы опять в таком вакууме – у нас нет образованных, нет авторитетов.

Петр Сапронов:

Здесь такую службу как раз и сослужили деятелей девяностых годов. Они действительно выступали как бы от лица образования, от лица культуры… И, что называется, всё провалили. Банальности, банальности, банальности. Общие места, патетика. Вот что вышло на арену в 90-е годы. Тогда и обнаружилась полная беспомощность наших «образованных людей».

…

Собственно говоря, девяностые годы – это уже опоздали. Даже на 10 — 15 лет пораньше бы – и всё было бы иначе. В 90-е уже очень многое было слишком поздно.

Марина Лобанова:

Тема учителя – очень важная. У какого-то человека обязательно был какой-то в жизни учитель… И вот биографию начинаешь смотреть – а у него в детстве был учитель… Например, детство Астафьева – а у него в детском доме литературу преподавал бывший белый офицер. Вот у каждого что-то такое будет.

Выбрать себе учителя –  больше ответственности я не могу себе представить. Не лучше ли вообще не искать себе учителей, потому что это очень большая ответственность. Проблема.

Петр Сапронов:

Да, конечно, и очень тяжёлая. Её можно поставить, но дальше очень сложно пойти куда-то. Я учился в одиннадцатилетке, и ни про одного учителя не могу сказать с полной ответственности и честно, что он мне что-то дал. Нет. Я просто пережидал, выжидал, с огромными потерями, да, очень многое упущено. Когда я слышу о «прекрасных учителях», я к этому отношусь с большим доверием, но это такая прослоечка всё-таки очень тоненькая.

Серебряный век еще аукался в 1920-е, 1930-е годы… Но это целое поколение. А потом… Потом дело уже плохо и всё хуже и хуже было с этим.

Когда я думал, на какой факультет поступить, в университет или в педагогический институт, меня просто ужасала перспектива стать учителем – это же мне придётся с такими же балбесами, как я сам, иметь дело!? Нет, только не это, ради Бога, только не это! А потом, уже в очень солидном возрасте, когда я стал преподавать школьниками, это был девятый, десятый, одиннадцатый класс, то я вдруг понял, какое это благодарное дело, и как это увлекает, и как это нужно. И более того, я как-то предпочитал старшеклассников студентам. У студентов уже какие-то «корки» образовались, куда уже не пробиться. Или студент очень самолюбив уже. А школьник ещё знает, что он всё-таки не взрослый, и там достучаться, добиться, разбудить как-то, куда-то повести гораздо легче было. Был бы учитель, а сделать он может очень много в смысле образования. Очень много. Может быть, больше, чем кто-либо ещё когда-либо.