«Посещайте Левашовское мемориальное кладбище. Здесь нет спора в памяти»

Программа Марины Лобановой

«Встреча»

Гость: Анатолий Яковлевич Разумов, руководитель Центра «Возвращенные имена» при РНБ, составитель Книг памяти «Ленинградский мартиролог»

Тема: работа Центра «Возвращенные имена» при РНБ, День памяти жертв политических репрессий, Левашовское мемориальное кладбище и другие места памяти

Эфир: 22 и 24 октября 2026 г.

АУДИО

 

Анатолий Разумов:

30 октября – это государственный День памяти, он есть в календаре. В нынешнем году в плане мероприятий 30 октября повторяются церемонии, которые были и в прошлом году. В 9:45 на Троицкой площади на Петроградской стороне у памятника жертвам политических репрессий, у Соловецкого камня состоится возложение цветов и венков. При минуте молчания, при метрономе, без митинга. Звучит реквием, минута молчания, и обычно Соловецкий камень утопает в цветах и венках утром этого дня. Это очень важно.

Затем, в 11:00, автобусы от Троицкой площади поедут в Левашово с желающими посетить место памяти Левашовское мемориальное кладбище, бывший спецобъект госбезопасности для закапывания трупов расстрелянных в Ленинградских тюрьмах.

Традиционно, как и каждый год, в 12:00, в полдень, на Левашовском мемориальном кладбище состоится также церемония возложения цветов и венков. Затем служба православная и затем чтение имён, церемония «Хотелось бы всех поимённо назвать». Вот второй год мы не имеем других площадок, кроме Левашовского мемориального кладбища.

И уже не в первый год синхронно в Ковалёвском лесу, у так называемого порохового погреба, пройдёт церемония памяти, ее проводит Ленинградская область. Там тоже церемония начнется ударом в колокол, так же, как в Левашове, и теперь эти церемонии проводятся синхронно.

 

Марина Лобанова:

На Ржевском полигоне и колокол появился?

 

Анатолий Разумов:

Там рельс служит колоколом. Это очень символично. Несколько лет назад, когда мы открывали в Томске музей Следственная тюрьма НКВД, тогдашний председатель межведомственной группы по увековечиванию памяти жертв репрессий и председатель Совета по правам человека при президенте Михаил Александрович Федотов предложил 30 октября из этой следственной тюрьмы НКВД выносить рельс для того, чтобы ударять в него у памятника жертвам политических репрессий. Это лагерный рельс, в который ударяли в лагере для сигналов. Мы храним наши традиции, наш удар в колокол на Левашовской колокольне отзывается ударом в «лагерный колокол» на Ржевском полигоне, у порохового склада.

В Левашове мы ударяем в колокол всегда, но он теперь подвешен на металлическую раму, потому что звонница требовала ремонта, и, наконец, не дождавшись ремонта, сложилась в прошлом году от ветра. Надеемся, что её восстановят, может быть, даст Бог, в будущем году. Звонница всегда была символом Левашовского мемориала жертв репрессий, Левашовского мемориального кладбища, символического места памяти и одного из сильнейших мест памяти вообще.

 

 

Марина Лобанова:

И вот тоже из таких предложений, которые я каждый год озвучиваю: сделать колокол над Соловецким камнем. Конечно, звук колокола – это исконно русская традиция, это исконно русский символ, который очень много говорит для русского сердца и русского ума. И то, что на Левашовском мемориальном кладбище должен быть колокол, и он должен висеть достойно, на колокольне, на звоннице и красиво выглядеть, это очень важно, это показывает, что Россия жива. Потому что если такой очень наш традиционно-русский голос памяти присутствует, значит, у нас есть надежда, что Россия будет жива. Нельзя допускать «отрезания языка» у колокола.

 

В.Т. Муравский: «Когда уже была открыта Левашовская пустошь, мы решили поставить там часовню по проекту Лелякова и чтобы там был колокол. И я обратился на завод «Монумент-скульптура». На этом заводе отливали Брежнева, Ленина, но колокола еще никогда не отливали. Я поговорил с директором завода, рассказал о Левашовской пустоши, о том, что там 46 тысяч невинных людей, и он решился. И впервые на его заводе был отлит этот колокол. Часть стоимости оплатил Фонд мира, Аникушин, Карпова. Но и тут какие-то препятствия были: колокол уже готов, а разрешение поставить его нам не дают. Пришлось обращаться, писать, говорить на радио. Последняя моя статья, обращение в КГБ, называлась «Почему молчит колокол?» Мало того, когда мы вели эти поиски, были такие упреки: «Что вы там копаете в костях. Это уже судьба, не надо об этом думать, не надо тревожить, ворошить». Но каждый должен знать, где похоронен его близкий. Левашово – это наш символ.

 

Поэтому вот эти вот символы – они очень важны. И когда у нас сказали, что «примирение – это когда мы немножко зла возьмём и немножко добра возьмём». Это значит, что у нас есть примирение? Это от какой-то богословской необразованности, даже просто неграмотности богословской у христиан такое рассуждение проскакивает без того, чтобы вздрогнуть в этот момент.

И мое предложение – поставить тоже звонницу над Соловецким камнем на Троицкой площади. Потому что камень не должен быть немой. Всё-таки, когда он камень, он немножко немой. Когда у него читаются имена – да, «камни возопиют», это очень библейский образ, близкий русской культуре тоже. Но, мне кажется, там должен быть и звук колокола, тогда все эти символы становятся «работающими».

 

 

Анатолий Разумов:

Сейчас душа не перестаёт переживать за Левашовский мемориал жертв репрессий. Это крупнейший такой объект на территории СССР. Мы обязаны сохранить это место памяти. Несмотря на то, что оно признано достопримечательным местом и памятником регионального значения, но… Не пропадают эти идеи, чтобы как бы вот сделать всё одинаково, как бы «разобраться» с этими возникающими там стихийными, народными, семейными памятными знаками, чтобы что-нибудь там «заметное» и «современное» соорудить, забор сделать другой… Вот сейчас возникла идея ворота поменять и дорожки проложить с фонарями. Это довольно странно. Наше место памяти – оно не похоже на другие, в других странах, в ближнем зарубежье, я хорошо знаю подобные места. Наш мемориал – он уникальный и единственный в своем роде. Это не только место исторически важное, это не только место памяти важнейшее, это еще и абсолютно уникальный культурный объект. И вот сейчас эта боль и эта тревога. Я несколько раз в месяц бываю в Левашове, я обследую каждый памятный знак, стараюсь сфотографировать, чтобы нынешний облик был запечатлён, в том числе для новой книги о Левашове, которую я пишу.

Мы обязаны нынешний облик сохранить и передать, это наш долг.

Я всегда рассказываю посетителям в Левашове, что центральная дорожка и площадка у входа обустроена на премию Лидии Чайковской за «Записки об Анне Ахматовой».

 

Марина Лобанова:

А там нет памятного знака об этом?

 

Анатолий Разумов:

Это, кстати, хорошая мысль, замечательная идея. Так вот, если о колоколе говорить, я вхожу на территорию Левашовского мемориала со звуками колокола и покидаю место памяти со звуками колокола. Ударяю трижды, когда иду туда работать с памятными знаками или привожу группу посетителей, бывают очень большие группы, и когда мы покидаем это место, то тоже многие хотят ударить в колокол.

 

 

Марина Лобанова:

Последние годы всё больше священников организовывают поездки на Левашовское мемориальное кладбище для своего прихода. Спросите себя: а в нашем приходе есть ежегодная поездка на Левашовское мемориальное кладбище? И, конечно, ездить нужно с вами и с вашей экскурсией.

 

Анатолий Разумов:

Никому пока не отказывал. Если большой автобус, то бывает человек 50 приезжают, даже с младенцами в колясках посещают это место памяти, и я полтора-два часа рассказываю о памятных знаках и о том, кому они посвящены.

И когда мы ходим так, посещая памятник за памятником, тревога нас не покидает. Вы ведь помните, я когда вожу, рассказываю о всех памятниках, история всех видна. И меня спрашивают в Левашове: «А польский памятник будет упомянут в вашей новой книге о Левашовском мемориальном кладбище?» Я отвечаю всегда: «Ну, конечно, будет». Там будет рассказ о том, как создавали каждый из памятников. Но вы ведь знаете, что 3 года назад в июле был вывезен с территории кладбища памятник расстрелянным во время Большого сталинского террора полякам.

 

Марина Лобанова:

До сих пор не вернули?

 

Анатолий Разумов:

Нет, его не вернули. Мало того, его никто не видел с тех пор.

 

Марина Лобанова:

Это очень красивый памятник. Я его хорошо помню.

 

 

Анатолий Разумов:

Во время Большого сталинского террора, вот эти полтора года безумных, 1937-1938 год, когда были арестованы в стране около полутора миллионов человек, и из них около 800 тысяч были убиты – по ночам, тайно… то в нашем городе списков (которые так и озаглавлены – «Поляки») было больше всего. Имеются в виду операции по национальным линиям. Были ещё списки: финны, эстонцы, латыши, харбинцы… каждой вот этой, не знаю, ветви террора – есть памятник в Левашове. И был памятник польский. Но ещё вот в чём дело: памятник этот не был одиноким. Он был установлен в единой композиции с русским православным памятником и открыт и освящён 30 октября 1993 года. У русского памятника был свой автор, Дмитрий Иванович Богомолов, его отец был расстрелян. И он же написал икону для этого креста в центре Левашовского мемориального кладбища, и камень нашёл для установки этого креста. Но другой, второй автор, его соратник, был Леон Леонович Пискорский, потомственный житель нашего города, поляк, член общества «Полония», он помогал Даниилу Гранину материалами для «Блокадной книги». И он считал, что должен быть здесь установлен памятник расстрелянным полякам в единой композиции с русским памятником. Пусть этот русский, как Голгофа, будет на возвышении, а наш польский католический чуть ниже и чуть наклонённым к этой Голгофе, с надписью «Прощаем и простите нас». И это так было открыто. Леон Леонович  говорил: «Мы ставим это вместе». Вот как было. Поляки в День всех святых крестным ходом обходили всё кладбище. А когда был открыт храм Всех святых у входа на Левашовское мемориальное кладбище, то от храма святого Станислава туда была преподнесена копия иконы Ченстоховской Божией Матери.

 

Марина Лобанова:

Это прекрасная икона, невероятно красивая.

 

Анатолий Разумов:

Её у алтаря установили, это всё есть. И с другой стороны у нас зияет площадка памятника, который вывезен. Я прошу прощения за пафос, но это кладбище – это народное место памяти. Оно не принадлежит какому-нибудь комитету или какому-нибудь чиновнику, или кому-нибудь, кому придёт в голову нелепая мысль по поводу этого места. Мы все за годы, долгие годы после 1989 года, превратили место злодеяний в место памяти, и нам его беречь. Беречь каждый памятный знак и каждый памятник. Приходите, посещайте это место памяти, оно никого не оставляет равнодушным.

 

Пискорский Леон Леонович – сын офицера-кавалериста, ветерана Первой мировой войны. В годы Блокады жил с родителями в Ленинграде. В 1949 окончил Ленинградское артиллерийское подготовительное училище. Работал слесарем, электромехаником, телевизионным техником; в 1970 стал инженером, начальником конструкторского бюро. С конца 1980-х работал переводчиком с польского языка, в том числе в Польском реставрационном предприятии, восстанавливающем водные коммуникации Петергофа. Один из основателей в Ленинграде «Польского клуба» – общества «Полония». Краевед, знаток польского Петербурга.

 

 

Но кроме того, я бы вот что сказал, наблюдая за тем, что происходит. Знаете, приходите с цветами, со свечкой к Соловецкому камню на Троицкую площадь не только в 9:45, но и позднее. Потому что иначе бывает так: в 9:45 камень утопает в цветах и венках, а когда приезжаешь туда из Левашова в середине дня – там ни одного цветочка. Всё уже унесено. А так нельзя.

И традицию чтения имён мы длим. Откуда, от какого же события мы её ведём? Пожалуй, вот мы так считаем, что от первой панихиды на Левашовском мемориальном кладбище 21 октября 1989 года, когда в центре дорожек, по которым возили к ямам убитых, установили камень и рядом на дереве – православный крест. И читали, впервые читали имена при небольшом количестве родственников погибших. Служили отец Александр Ранне и отец Андрей Чижов. И в каждом издании путеводителя по Левашовскому мемориальному кладбищу мы помещаем фотографию этой первой панихиды и первого чтения имён.

 

 

Марина Лобанова:

Еще одно уникальное место памяти – это сам Центр «Возвращённые имена» при Российской национальной библиотеке, где вы трудитесь много лет.

 

Анатолий Разумов:

Это моя жизнь, мой дом. … Когда-то в эту реку памяти надо было решиться войти, а теперь уже нельзя остановиться в пути. Знаете, по первоначальному плану мы должны были издать четыре тома Ленинградского мартиролога, посвящённых 1937 году, и всё…

 

Марина Лобанова:

В следующем году у нас 90-летие.

 

Анатолий Разумов:

Да. Но получилось так, что в четыре тома никак не уместить эти имена. В шесть томов мы уместили имена расстрелянных, не упустили ни одно имя. И возникали вопросы: а почему у вас только 1937-1938 год? А другие годы? … И получилось так, что печатались списки имён и  одновременно были открыты места злодеяний. В Москве – Бутово и Коммунарка, здесь у нас – Левашово. И вот мы издали 13 томов. Тринадцатый том – сводный указатель к предыдущим двенадцати, это время Большого сталинского террора. А в последующих томах должны быть имена уже с 1918 по 1953 год. … Понимаете, нет возможности уже отступать от этой правды.

 

 

У меня сейчас все истории связаны с тем, как готовится новый текст книги о Левашовском мемориальном кладбище. Я долго думал… Документов нам не прибавить новых. И что же за текст будет этой новой книги? И вдруг я понял, что это будет за текст. Это будет текст моего рассказа, когда я вожу людей два часа по этому месту памяти, рассказу об этих памятных знаках, об этих людях. Вот это и будет новая книга. Она практически сложилась.

…

Вот поворот у Вологодской и Новгородской полян, центральная дорожка там поворачивает налево, и я останавливаюсь у поклонного креста насельницам Горицкого Воскресенского монастыря и рассказываю об этой из ряда вон (даже в сталинском терроре) выходящей истории. Я рассказываю здесь о том, как их убили, 50 насельниц, монахинь, привезли сюда и убили. А через несколько лет, когда я уже эти имена опубликовал и готовил следующий, двенадцатый том тогда мартиролога, то получил воспоминания из Вологды, в которых говорилось: «А у нас говорили, что их не расстреливали, а убивали кувалдами в тюрьме». Сопоставил с опубликованными данными о вариациях убийств. … Поэтому не только расстреливали … но души, топили, прокалывали металлическими пиками по пути к казни, если человек кричал, забивали деревянными дубинами… Всё, что угодно. А в Белозерске в 1937 году (это расследование Комиссии ЦК КПСС 1959 года, конца пятидесятых годов), когда надо было расстрелять 55 человек, то чекисты такие-то (имена приводятся) вывезли их в поле и порубили топорами. Вот я размышлял над этим, что это довольно странно, потому что, ну, а кровь и всё остальное. Знаю, что они шили одежду из одежды расстрелянных, чтоб ездить на эти операции. Но вот когда это прочитал – навели на мысль вот эти самые предания народные о кувалдах, что, наверное, они убиты обухом топора.

…

 

И вот тогда, когда я готовил двенадцатый том мартиролога, я прочитал заново вот это расследование и понял (я это рассказываю всегда у поклонного креста монахиням)… понял то, что мне раньше не приходило в голову, я не понимал, а почему не привезли на расстрел в Ленинград игумению Зосиму и старосту Кукушкину? Их почему-то «расстреляли в Белозерске». А тут, в этом же расследовании, там дальше-то и говорится, что эти же чекисты «убили поленьями семидесятилетнюю старуху и больную женщину 46 лет». Это их возраст.

…

У Новгородского креста в один из дней 5 сентября, в день памяти о красном ленинском терроре, когда приехали новгородцы, ко мне подвели детишек воскресной школы, и воспитательница говорит: «А им вы можете рассказать об этом месте?» Я говорю: «Конечно».

 

Марина Лобанова:

К вам вопрос как к Ахматовой: «а об этом вы можете написать?»

 

Анатолий Разумов:

Да, удивительно. Да, я говорю: «Конечно». И в это время на вершину креста, это Вологодский крест, памятник вологжанам расстрелянным, на вершину этого креста при этом вопросе садится чёрный дрозд. И я говорю детям: «Вот смотрите, вот чёрный дрозд. Здесь очень много белочек, красивых птиц, соек – в этом месте. Понимаете, было такое время, когда жили одни люди, которые считали себя такими правильными, такими хорошими и точно всё знающими, что тех, кого они считают плохими, ничего не понимающими – можно поубивать по ночам, спрятать, и всё будет хорошо, и можно идти дальше. И вот прошло время, и всё это открылось, и мы всё это знаем. И это место стало местом памяти. Потому что так нельзя! И мы с вами здесь, в этом месте памяти. И такое впечатление, что вот всё это зверьё тоже как-то чувствует эту нашу память. Вы видите, как здесь всё?» И мне кажется, детям было всё это понятно совершенно. Это можно рассказывать всем, да, и всё, и одинаково. Не просто можно, а нужно.

…

В Ленинград возили  расстреливать и из Новгорода, и из Пскова. Далее, в документах о расстрелах не указывалось, запрещено было указывать, где это происходило конкретно и где тела  расстрелянных. Но у нас в городе есть единственное официально установленное, утверждённое, признанное место, куда привозили расстрелянных из ленинградских тюрем, это Левашовское мемориальное кладбище. С 1937 года по 1953 год были расстреляны в нашем городе примерно 47 000 человек. Из них чуть меньше половины – точно в Левашове, потому что есть миллиметровка начала шестидесятых годов, мы публикуем её в путеводителе. Там указано число 19 450 человек – погребены в Левашове. Но других мест мы не знаем. И для людей это единственное место, где они получили возможность через 50 лет ставить памятные знаки. Это условные памятные знаки, потому что человек может быть здесь, но доказать мы этого не можем.

…

У эстонского памятника я рассказываю, что при открытии, при освящении памятника эстонцам – невинным жертвам сталинских репрессий 30 октября 1999 года был Анатолий Александрович Собчак. Мы встретились у входа на кладбище и я подарил ему первый выпуск путеводителя по Левашовскому мемориальному кладбищу.

Памятник немцам России – у этого памятника поставлен кенотаф Виктору Булле, он по одному из последних списков немцев в 1938 году был расстрелян.

 

 

Марина Лобанова:

Мы будем ждать книгу, и, конечно, очень полезно заходить регулярно на сайт «Возвращённые имена», читать эти истории, поддерживать в себе эту память, думать, как написать самому о своей памяти семейной – и тоже отправить в Центр «Возвращённые имена». Если что-то есть в семье, сохранилось – истории, воспоминания, фотографии, фотографии документов.

Еще о местах памяти: можно поискать в поиске по базе имен на сайте «Возвращённые имена», скажем, адреса,  связанные с местом своей жизни. Вот, например, в дни памяти жертв репрессий – это и 30 октября, это и 5 сентября, – посмотреть по своему адресу, где вы живёте. Кого во время Большого террора из этого дома расстреляли. Очень часто люди находят и свой дома, а иногда и свою квартиру. Можно эту информацию вывесить в своём подъезде. Распечатайте и разместите на стенде на вашей лестнице эту информацию для всех жителей. Это можно делать в дни памяти жертв репрессии и в дни памяти жертв блокады, и тоже эту информацию, эту память конкретную в дни памяти вот так размещать. Это частное, не очень публичное чтение имён тоже получится, мне кажется, это очень полезно.

А какие ещё у нас есть места памяти? Петропавловская крепость?

 

Анатолий Разумов:

Из того, что беспокоит: что будет с «Крестами»? Там всё-таки будет музей. Это очень важное место памяти для нас, безусловно.

 

Марина Лобанова:

А будет там музей или нет?

 

Анатолий Разумов:

Всё-таки будет, у меня никаких нет сомнений. Тут вопрос – каким он будет.

…

Мне сейчас важно сохранить и всех призывать сохранить облик невероятного этого места памяти – Левашовского мемориала жертв репрессий. Далее, Нижегородская. Это же изолятор по-прежнему, изолятор у ФСИН. Это даже не «Кресты», это ещё сложнее. Вопрос: когда официально признают, что там расстреливали?

У нас теперь есть место памяти практически не посещаемое, потому что оно далёкое, это на Кладбище Памяти жертв 9 января, где с 2022 года есть братское погребение останков жертв красного ленинского террора, найденных у Петропавловской крепости. Там не установлен памятник, а к этому холму погребальному уже вплотную подошли обычные могилы… Время после перезахоронения прошло достаточно: приходишь – пустой холм пока. И это тоже предмет моего беспокойства. В прошлом году мы думали, что к Дню памяти 30 октября, так же как для месту расстрелов на Ржевском полигоне Койранкангас, мы изготовим поклонный крест для обозначения места братского захоронения расстрелянных у стен Петропавловской крепости в годы красного террора… Но мы не получили нигде поддержки. Какие-то странные советы мы получали: «а вы согласуйте это со всеми другими конфессиями». Странно. Казалось бы – на кладбище установить поклонный крест, что можно сказать против? Но нет, нашли всякие отговорки.

 

Марина Лобанова:

А в Петропавловской крепости тоже нет никакого памятного знака – на месте расстрелов?

 

Анатолий Разумов:

Ничего нет. Отговорки того же образца: «Да что вы! Здесь же туристы ходят!» Ну, знаете, слушать вот это всё: «туристы ходят» или «вы согласуйте со всеми вероисповеданиями»… А, может быть, ещё с атеистами согласовать, подписи собрать, тоже нужно получить и от атеистов же какое-то разрешение?.. Это просто смешно. В нашей культуре есть традиция ставить поклонные кресты, это символ памяти. Кому память мешает? Уж тем более на кладбище.

…

Вот вы говорили о том, что «примирение, примирение…» Я считаю, что это был конец «большой оттепели», формальный, 1997-й год. Когда придумали, ну, вы знаете, искусственно придумали День согласия и примирения, а потом – целый год согласия и примирения. Выделили средства на мероприятия…Весь этот год провели… И вы знаете, ведь это сказалось. Действительно, после 1997 года практически мы работаем в этой теме по инерции. Тема памяти жертв политических репрессий не усиливалась, а скорее наоборот.

…

Вспомните о топонимах, которые пока остались почему-то, а вообще-то не худо было бы их как-то поменять. Я начинаю часто в таких случаях, если речь заходит, что я бы начал с того, чтобы вернуть улицу Милосердия. Вот отменили улицу Милосердия…

Вот отец Александр вспоминал, когда мы здесь беседовали, тоже вспоминал топонимы, и как часто на радио к этой теме обращались. И один из таких самых значимых вопросов – улица Белы Куна. Но надо же предлагать что-то взамен, да? А это же новое название, новая улица. А что тут придумать? Этот микрорайон – он поименован столицами государств Восточной Европы, только тогда ещё Братислава не была столицей, вот могла бы быть эта улица, допустим, Братиславская.

Я хотел бы ещё возвращения Вятки. Мне жалко, что у нас Киров, а не Вятка.

 

Марина Лобанова:

Да, это ужасно совершенно. Россия – это Вятка. Россия – это не Киров. Это-то не изменилось. Так что тогда изменилось у нас?

 

Анатолий Разумов:

Про Вятку вам тоже скажут: «А почему Вятка? А, может, Хлынов или ещё что-нибудь?» Это типичные, типичные все вот такие готовые штучки. Ну да, собственно говоря, это ведь и к Петербургу прилагали: «А почему именно Петербург? А можно другое? А вот еще такое и такое название надо рассмотреть…» Если б высыпали на референдуме несколько вариантов, то Петербург бы не вернулся.

…

Верующие, маловерующие, неверующие – мы все рядом. … И нам не шагается, потому что эта память оказалась такой недостаточной, и мы для этого не всё сделали.

…

Нас было много во время «большой оттепели». Я всегда помню это время. Мы все видели друг друга. Сейчас кто-то ушёл из жизни… Недавно в Красноярске ушёл один из лучших составителей Книг памяти – Алексей Бабий, один из моих соратников, у нас с ним общие герои по Книгам памяти.

…

Но кто-то же должен это делать. Вот верующие, неверующие, маловерующие, разноверующие – нет спора в памяти в Левашове, нет совершенно. Посмотрите на то, как же точно чувствовали сердца пришедших сюда с памятью людей. Они ещё не знали ни этой миллиметровки, ни условного плана… Но у входа на кладбище никто не оставлял своих памятных знаков! Они начали ставить свои знаки памяти где-то там, где толкнуло сердце. А там, где, уже теперь мы знаем, были эти ямы, эти рвы. Когда-то они были отмечены ещё колышками и бечевками, и рвы эти сверху потом были засыпаны морским песком, чтобы рельеф земли выровнялся. И первым знаком, если идти по этой дорожке, была лента на ёлочке с надписью: «Отец, я узнал, что ты расстрелян, через 53 года. Прости». К моему удивлению, года три назад я понял, кто это написал, потому что есть текст письма в «Вечёрку» с этими словами…

И я всегда останавливаю и говорю: вот этот человек не был виновен, что ему 53 года никто не говорил, что ему врали. Но он пришёл сюда с чувством вины. Но кто-то же должен переживать это чувство! Это естественное человеческое чувство вины и ответственности вот за то всё, что было.

 

См. также: