QR-код для пожертвований через СБП в вашем смартфоне.
ВЕРСИЯ ДЛЯ ANDROID
К 120-летию Дмитрия Шостаковича
К 120-летию Дмитрия Шостаковича
Передачи из архива радио «Град Петров»
Сборник
25 сентября 2026 года исполняется 120 лет со дня рождения нашего самого знаменитого композитора в XX веке Дмитрия Шостаковича. Предлагаем вашему вниманию небольшую подборку цитат из передач радио «Град Петров».
Вот то, что словами не выскажешь, можно понять и услышать в звуках, в музыке. А музыка Шостаковича очень противоречивая, она бывает очень жесткая, она бывает очень дисгармоничная, а бывает вдруг такой прорыв, знаете, когда среди туч вдруг голубое небо и солнышко, неожиданно. Но дело в том, что это отражает ту жизнь, которой мы здесь живем. XX век – очень сложный век, очень трудный век, очень жестокий век. Ни в одно предыдущее столетие, даже если мы возьмем Средневековье, такого количества жертв, какие мы принесли в Первую мировую войну… Мы уже как будто бы и не помним, было давно – вроде бы и не было… Было! Во Вторую мировую войну, свидетели которой сейчас уже доживают свой век… Но надо, чтобы это помнилось! Потому что если забыть, то можно, не дай Бог, повторить. Так вот, музыка Шостаковича больше, чем чья бы то ни было другая, передает ощущение людей, которые жили в этих условиях в этом мире.
У него еще одно увлечение было – он был заядлый болельщик футбола. Он не пропускал ни одного настоящего матча. У него 22 июня 1941 года были взяты билеты на матч, и он безумно беспокоился, что он в этот день принимает экзамен в консерватории, надо успеть экзамен принять так, чтобы не пропустить футбол. Ну вот, как раз во время экзамена сообщили, что началась война. Интересная вещь – к этому времени он уже объявил, что он работает над 7-й симфонией. Спрашивается – что имелось в виду? Потом он переадресует совершенно однозначно страданиям города, городу посвятит. Но тогда-то он не знал еще! Знал. Знал о страданиях другого порядка. Так же как… Я назову другого человека – Ольгу Федоровну Берггольц. Когда, мы знаем, на Пискаревском кладбище эту самую формулировку: «Никто не забыт и ничто не забыто», – это не только те, кто там лежат, не только жертвы Блокады. Это жертвы и другого террора. Потому что она знала, что это такое.
То есть, понимаете, это всё трагедия XX века, которую мы не миновали, мы не обошли ее. И великое творчество это всё, конечно, отражает.
Но вот 7-я симфония… С ней далеко не всё так просто. Все знают, что симфония – Ленинградская, что симфония была написана в осаждённом городе, что симфония знаменует борьбу против фашизма. Вроде бы всё верно. Но вот вспомните самый яркий эпизод её, это ведь безусловно эпизод «Нашествие», так он называется, эпизод «Нашествие» из первой части симфонии. Так вот он был написан в 1939 году. Еще ни о какой симфонии не было речи, еще, может быть, зрел какой-то замысел. И я не знаю точно, в какое время 1939 года это было написано, потому что, допустим, если это было написано после 1 сентября, то можно отнести этот эпизод к характеристике начала войны – на Польшу шли с двух сторон две армии. Но вернее всего, что этот эпизод написан еще до того. Почему я говорю с такой уверенностью? Потому что я была знакома с учеником Шостаковича Романом Николаевичем Котляревским, очень хорошим композитором. Он мне рассказывал, что Шостакович в 1939 году своим студентам показывал эту музыку, одним из этих студентов был он.
…
Когда Шостакович выступил по радио в осажденном городе, он говорил, что «если мое произведение окажется удачным, его можно будет назвать 7-й симфонией», только так. Любопытно, как о 7-й симфонии писал Алексей Толстой, что он в ней слышал: из тёмной глубины неразрешённых противоречий возникает тема короткая, сухая, чёткая, похожая на стальной крючок. Он сравнивает эту тему с дудочкой крысолова и описывает этот эпизод как жутковатую пляску, как приплясывание учёных крыс под дудку… Речь, конечно, идёт про наступление тоталитарного режима на личность.
Мстислав Ростропович, репортаж об открытии музея Шостаковича в Петербурге:
Это была квартира родителей Шостаковича, а потом – коммунальная квартира. Я сюда пришел и стал уговаривать каждую семью, чтобы они поменяли свои комнаты на отдельные квартиры. Я каждой семье купил отдельную квартиру. И вот превратили квартиру в такой вид, какой она имела при жизни Шостаковича. Мы стали собирать сюда разные предметы, от родственников их получали, на аукционах их покупали. Это вещи, которые были здесь в своё время. Здесь есть рукописи Шостаковича, в том числе те, что посвящены нам. Здесь письма, которые он нам писал, тоже.
В центре находится портрет Мусоргского, там две чёрные ямы такие в глазах, это любительская фотография. Мы сидели недалеко от этого стола, а я спрашиваю: «Дмитрий Дмитриевич, что это Мусоргский у вас тут? Вы Мусоргским так увлекаетесь, вы сделали партитуру его двух опер, а за это время могли бы написать еще две свои оперы, откровенно говоря, вместо того, чтобы делать новую редакцию «Хованщины», новую редакцию «Бориса Годунова»… А чего у вас здесь нет портретов, скажем, Бетховена или Баха? А вот только эти черные ямы от нашего гения». На что он мне говорит: «Слава, вы не знаете, какой гений по-настоящему был Мусоргский! И я вернул в своей редакции всё то, что было «исправлено» другими людьми, вернул так, как это было у Мусоргского. Слава, вы не представляете, сколько своих сочинений я выбросил в корзину под этим столом, глядя в эти глаза!»
И теперь мы восстанавливаем его дух в его стенах.
Гений, который украшает музыку всего мира, родился в России, и мы должны быть очень горды этим и мы должны его имя содержать в чистоте и в славе. Всё, что он написал – гениально. Это не музыка сочиненная, а это душевная исповедь. И вдруг это – зазвучало.
Галина Вишневская, репортаж об открытии музея Шостаковича в Петербурге:
Всё, что он сочинил, он писал за вот этим письменным столом. Этот стол подарил сын Шостаковича Максим. И всё, как было у Дмитрия Дмитриевича на столе, он так и привёз сюда. А вот эти часы мы купили у семьи. Самовар, который был подарен на свадьбу Дмитрия Дмитриевича и Нины Васильевны.
Самое главное, что он написал здесь «Катерину Измайлову». «Леди Макбет Мценского уезда», конечно, была написана здесь. И здесь – и детские годы его, и юношеские, и расцвет его гения. Он почувствовал, что он гений – именно вот здесь это было.
Шостакович написал для меня цикл на стихи Блока, на стихи Саши Черного. Он удостоил нас со Славой своей дружбой… Мне хотелось, когда я делала этот интерьер, чтобы тот период жизни Дмитрия Дмитриевича, акцентированный на «Леди Макбет Мценского уезда», и всё, что случилось с этой оперой гениальнейшей… ему было 24 года, он жил в этой квартире и писал эту оперу, а в 26 лет уже была премьера… Мне хотелось, чтобы публика ощутила этот период, во-первых, становления советской власти в искусстве, и соприкоснулась с рождением великого композитора… И что потом случилось? После того, как… «Сумбур вместо музыки»… Вот там висит эта статья. А здесь – постановление 1948 года, газета «Правда». Это оригиналы.
София Колтакова, скрипачка, 14 лет:
Я считаю, музыка и история взаимосвязаны. То есть, на самом деле, музыка – это, может быть, просто даже как историческая летопись. Композиторы в свои времена, конечно же, очень сильно интересовались общественными вопросами, и они писали то, что слышали. Допустим, как Шостакович или Мусоргский. Конечно, разные времена, но все же они писали то, что они переживали в тот или иной момент истории… И, конечно же, мы можем наблюдать эволюцию музыки, что, опять же, раскрывает общество своей эпохи, всё это раскрывается через музыку, даже просто какие-то исторические события, выраженные музыкой. Этому немало примеров.
Павел Дмитриев, музыковед, заведующий Музыкальной библиотекой Санкт-Петербургской филармонии:
Действительно, кроме книг и нот Музыкальная библиотека Филармонии хранит программы, концертные программы за многие годы, это больше 100 лет. … Как формировался репертуар после 17 года? Преимущество, конечно, отдавалось тем композиторам, творчество которых содержало «революционный элемент». Революционный элемент можно понимать по-разному, это может быть что-то революционное в музыке… или же в личности композитора находили что-то, что соответствовало духу времени. Чаще всего практиковался концерт-монография, то есть концерт, состоящий из произведений одного композитора. И чаще всего были монографические концерты Бетховена, Скрябина. И они даже были циклами, например, апрель 1923 года – три концерта Скрябина подряд. Или вот, например, годовщина Октябрьской революции, 1923 год – игралась программа из произведений Бетховена. … К 30-м годам доля советских композиторов меняется в сторону увеличения. В 1938 году проходит несколько декад советской музыки так называемых, где играются произведения Шостаковича, Шапорина, Свиридова, Хачатуряна и других. В 20-х годах новых композиторов советских пускали очень осторожно в репертуар, а в 30-е годы их доля увеличивается значительно. Если посмотреть абонемент – неосуществленный абонемент, который выпустили перед войной… Их несколько книжек выпустили – программ будущих концертов, которые должны были состояться в сезоне 1941-1942 гг… Во-первых, мы там видим объявленную 7-ю симфонию Шостаковича, то есть она уже была ему заказана. То есть… какая бы она была, если бы не война, мы не знаем.
Юлия Кантор, доктор исторических наук, автор книги «Михаил Тухачевский. Портрет на фоне эпохи»:
Тухачевский и Шостакович – это хороший вопрос. У них же была довольно большая разница в возрасте. Но, я думаю, что два этих человека, действительно, нуждались друг в друге. Тухачевский очень любил музыку и очень чувствовал ярких незаурядных людей. А ранний Шостакович вообще человек такого, я бы сказала, идеалистического прооктябрьского настроя, «кровавая романтика» гражданской войны ему тоже была интересна. И потом, это дружба со старшим и необычным товарищем. Это было личное общение, связанное и с музыкой, и они вместе бывали, например, в Эрмитаже (в итальянские, в голландские залы они ходили, это известно). Я работала с документами Шостаковича в его личном архиве. В своё время мне вдова Дмитрия Дмитриевича позволила эти документы посмотреть, и там есть свидетельство, что Шостакович задумывался о том, чтобы написать какое-то произведение, посвященное маршалу Тухачевскому.
Александр Сокуров, кинорежиссер:
Все, что происходило – ужасно, отвратительно, и это беда большая, неизбывная беда, болезнь, от которой не излечились. Всё опять стало на круги своя. Видите, как мало народа здесь? Понимаете, что это значит? Для меня эта тема стала открываться, когда я был студентом исторического факультета, но это происходило очень медленно, потому что у меня к политике никогда не было вопросов, мы с отцом разговаривали, отец осторожненько так называл вещи своими именами, он был офицером советской армии и воевал на фронте, и относился с огромным раздражением к идеологии, существующей тогда. Знать-то мы знали все и понимать-то мы понимали, но не видели выхода. А открылось для меня лично это всё благодаря, во-первых, Шостаковичу, конечно, восьмой симфонии его, истории его жизни – для меня, по крайней мере, это было важно. Шаламов и, конечно, Солженицын. Но до них – это, конечно, были выступления диссидентов советских – великих, выдающихся людей, забытых, как-то отодвинутых в сторону, что совершенно не терпимо.
Марина Лобанова, репортаж об открытии знака «Последний адрес» в память Мейерхольда:
Только что вышел новый русский роман, автор – Гузель Яхина, она стала знаменитой писательницей сразу после первого своего произведения – «Зулейха открывает глаза», и в последующих нескольких романах она не оставляет тему репрессий. В новом романе, он называется «Эйзен», её художественный взгляд исследует мир советской творческой элиты в период репрессий. И там есть эпизод с арестом Мейерхольда в доме на набережной Карповки, 13, где и был установлен об этом памятный знак (а через день – сорван): «…арестом отчего-то припозднились, явились не привычной ночью, а поутру, когда жители дома Ленсовета по набережной Карповки уже вышли – с собаками и без – на ранний променад. Одного-то этакого гуляку и привели понятым на обыск. Не смея вымолвить ни звука от внезапного словесного паралича, он наблюдал, как берут гения… Арестанта увели, выкрутив за спину запястья, а понятой остался – с неврозом на пару месяцев и заиканием на остаток жизни. Звали несчастливца Дмитрий Шостакович».
Существует аудиозпись, где Шостакович отвечает на вопрос об этом событии (звучит голос Шостаковича): «Последняя встреча с Мейерхольдом произошла в доме, где я жил в Ленинграде. Никого у меня в доме не было, семья была на даче, загородом. А у меня с ключом… я никак не мог открыть свою собственную квартиру, что-то у меня там случилось… И вот смотрю – идёт Всеволод Эмильевич, подымается по лестнице, и вот он застал меня за таким занятием, ковырялся я ключом… И вместе мы, я и Всеволод Эмильевич, вместе мы открыли дверь. Договорились, что он завтра или послезавтра ко мне придёт. Но не пришел уже… Я звонил… и мне посторонний голос ответил, что его нет. Вот я тогда узнал, что он был арестован тогда. Вот это была такая последняя, историческая такая встреча».
«Поэма без героя»… И я вдруг для себя вот эту связь открыла: «пятым действием драмы» и Ленинград – довесок ненужный к тюрьмам… Готовясь выступать 30 октября, в День памяти политзаключенных, в саду Фонтанного дома, я вот утром этого дня, перед тем, как идти туда, думала – что же я скажу? Вдруг поняла, что вот это же важно, очень – как меняется её отношение к… как сказать? К тому, что происходит в её стране. В начале, кажется, правда, театр Шекспира. А потом-то…
Карнавальной полночью римской
И не пахнет. Напев Херувимской
У закрытых церквей дрожит.
…
И со мною моя «Седьмая»…
Седьмая симфония Шостаковича.
Полумертвая и немая,
Рот ее сведен и открыт,
Словно рот трагической маски,
Но он черной замазан краской
И сухою землей набит.
…
И проходят десятилетья,
Войны, смерти, рожденья. Петь я
В этом ужасе не могу.
Торжествами гражданской смерти
Я по горло сыта – поверьте…
…
Я ль растаю в казенном гимне?
…
Скоро мне нужна будет лира,
Но Софокла уже, не Шекспира.
Поначалу был такой конец у поэмы, что эта музыка Седьмой симфонии, трагической, которая как бы про Блокаду, она – про тоталитарное государство и про человека внутри этой конструкции тоталитарной. Это написано ещё до Блокады, а во время Блокады это исполняли. Она-то считала, что вот эта музыка – объяснит. И поэт может объяснить это. И вот эти два варианта у Ахматовой, как заканчивается «Поэма без героя»: «А за мною, тайной сверкая/И назвавши себя «Седьмая»,/На неслыханный мчалась пир» и «Обуянная смертным страхом/И отмщения зная срок… Россия/Предо мною шла на восток».