О восприятии Пушкина и пушкинского наследия в наше время

Петр Евгеньевич Бухаркин

«Русская литература в течении исторического времени»

Передача 2

Эфир: 4 августа 2024 г.

АУДИО

 

Петр Бухаркин:

 

Мы продолжаем наш небольшой цикл, условно названный «Русская литература в движении времени», тут можно добавить: движении исторического времени. Первая наша беседа имела, в известной мере, вводный характер. И мы, в конечном счёте, определили те теоретические основы, исходя из которых мы будем говорить о том, как меняется русская литература. И начали говорить о восприятии Пушкина и пушкинского наследия в наше время.

…

 

 

Стоит обратить внимание, что Пушкин, создавая свою поэму «Полтава», конечно, прекрасно помнил знаменитую поэму Байрона «Мазепа». В этой поэме Мазепа предстаёт как романтический герой, бунтарь, противник сословных привилегий, человек, готовый пожертвовать собой ради любви… И в связи с этим пушкинское понимание Мазепы приобретает особый интерес.

Как правило (именно такой взгляд и укоренился в русской науке, надо сказать, даже в самых авторитетных работах о Пушкине), в поэме «Полтава» видят одно из самых имперских и пропетровских произведений Пушкина.

Как известно, отношение Александра Сергеевича Пушкина к Петру I было довольно сложно. Это не удивительно. Ведь один пращур Пушкина был арап Петра Великого Абрам Петрович Ганнибал, просто порождение Петра Великого – из тьмы небытия сделанный Петром русским дворянином, генерал-аншефом… А другой пращур Пушкина, по отцовской линии, был казнён Петром I во время Стрелецкого бунта. И, надо сказать, Пушкин не забывал ни то, ни другое.

Не нужно думать, что только «Арап Петра Великого» или «Пир Петра Великого», или «Стансы» выражают отношение Пушкина к Петру. Недаром Пушкин не смог сколько-нибудь внятно выработать даже концепцию «Истории Петра Великого», остановившись в недоумении перед главной проблемой (это он сам охарактеризовал): законы, которые Пётр писал для будущего, писаны великим и мудрым государственным мужем, а его распоряжения, обращённые к его времени, писаны кнутом и дыбой. Это, действительно, очень сложная проблема, которая возникает перед каждым исследователем Петра и, смею сказать, и передо мной. Поэтому отношение Пушкина к Петру было довольно сложно.

И вот, между прочим, даже в Мазепе мы видим ту особенность Пушкина, о которой так выразительно писал Аполлон Григорьев: Пушкин – заклинатель и властелин многообразных стихий. С одной стороны, поэма заканчивается прямым апофеозом Петру I. Более того, поэма (при даже невнимательном чтении) сразу распадается на две части – перед нами ведь не одно произведение, а два совершенно разных произведения, в каком-то смысле – искусственно связанные.

 

 

Первое произведение является в чём-то продолжением поэмы Байрона. Перед нами романтическая поэма, посвящённая странной любви престарелого гетмана и молодой девушки, названной в поэме Мария Кочубей, которая влюблена в своего крёстного отца. Мария (на самом деле её звали Матрёна) жертвует ради своей любви всем: честью, она бежит из дома, она жертвует родительским домом, от неё отрекаются родители, и отец, и мать. И со стороны Мазепы мы видим тоже глубокую любовь. И у читателей нет сомнений в том, что Мария действительно полюбила этого старца. И это невольно напоминает знаменитую пьесу Гауптмана «Перед заходом солнца», пьесу, во многом ориентированную на позднего Гёте и на последнюю любовь Гёте, тоже любовь к совсем юной девушке.

Вторая же часть поэмы рисует события в совсем другом ракурсе, совершенно иначе, и, собственно говоря, ни Мазепа, ни Мария Кочубей уже не важны. Во второй части поэмы мы видим большую оду, хотя это не ода по форме, но по существу перед нами действительно ода, воспевающая Петра I.

Такой замечательный знаток русской литературы, и не только русской, как Лев Васильевич Пумпянский, в своих работах о Пушкине очень хорошо показывал, как в поэму «Полтава» вошли многочисленные реминисценции, многочисленные цитаты из ломоносовских од. Перед нами произведение, посвящённое Петру и победе над шведами под Полтавой. При этом эта поэма заканчивается эпилогом. Эпилогом, который гласит о том, что вот прошло 100 лет, и пропала могила Марии Кочубей, и забылась эта романтическая история, и ничего не осталось в памяти… Кроме великих побед.

 

Лишь ты воздвиг, герой Полтавы,

Огромный памятник себе.

 

Но ведь это не так. И сама поэма это опровергает. Ведь в поэме ясно говорится о том, что любовь Марии к гетману также не забылась, она также жива. Ведь поэма-то состоит из двух равноценных частей.

…

И поэма «Полтава» – это не только поэма, посвящённая торжеству империи, … но и страстной любви юной девушки… Насколько сложен мир! Как он противоречив! И ни одна из этих двух частей не отменяет другую: важно и то, и другое. И это представляется особенно важным.

Когда мы начинаем говорить о русской литературе и, в частности, о Пушкине в современном контексте, мы не должны выхватывать какие-то идеи, отдельные фразы, отдельные фрагменты, отдельные тексты, принадлежащие, например, Пушкину. Мы должны вступить в беседу с его миром, чтобы понять этот мир. А когда мы вступим в эту беседу, то мы увидим, что мир Пушкина, прежде всего, пронизан единой мыслью, сложностью, величием и красотой мира, его грандиозностью. В этом мире есть совсем разное, именно в своей совокупности вот этот грандиозный мир нам важен и на нас может влиять. В каком-то смысле, пушкинский художественный мир, если мы увидим литературу в ракурсе Священного Писания, напоминает Книгу Иова и ответ Бога на вопрос Иова. … «Невероятный подарок Бога человеку», как писал Владислав Ходасевич, особенно тонкий знаток Пушкина, уже в XX веке.

 

Как не любить весь этот мир,

Невероятный Твой подарок?

 

И вот пушкинский художественный мир и показывает, что мир также сложен и грандиозен, как его Творец. И его надо понимать именно в единстве, вместе, соборно, а не по частям, выхватывая то, что нам, кому-то из нас хочется выхватить.

 

 

Одно из самых лучших творений Пушкина – поэма «Медный всадник». … Поэма затрагивает бесконечно важную проблему, с которой сталкивается каждый человек, в каком бы государстве он ни жил, и которая применительно к нашему государству в какие-то отдельные моменты приобретает особенно острый смысл. Это вопрос о взаимоотношении личности и государства. О необходимости государству прислушаться к голосу отдельного человека. И это вопрос об ответственности человека, личности за ход истории. Ведь именно об этом поэма «Медный всадник».

…

При этом государство выражено сразу тремя образами: это образ Петра I, это Медный всадник и, отчасти, Петербург. А, соответственно, отдельный человек – это герой поэмы, «Петербургской повести», как названа поэма, Евгений. При этом сразу бросается в глаза то чрезвычайно важное обстоятельство, что государство совершенно по-разному описано и, значит, оценено, во вступлении и в самой поэме.

Во вступлении Пётр и его творение Петербург (то есть государство) описаны исключительно в панегирических тонах. Пётр – это великий государственный муж, «дум великих полн», он смотрит вдаль. Обратите внимание, какие возникают ассоциации при первых же строках, а ведь начало – это всегда особенно важный момент текста.

 

На берегу пустынных волн

Стоял он, дум великих полн…

 

Конечно, это отсылает к Евангелию, к проповеди Христа на берегу. И это очень важно. Тут Пушкин говорит о некой божественной природе власти, о том, что власть, государство способствует внесению порядка, логоса в хаос естественной жизни. Это преображение естественной жизни. Это и происходит во вступлении: на диком месте, на котором ничего не было, одна пустота… возникает чудесный город, новое чудо света.

 

Прошло сто лет, и юный град,

Полнощных стран краса и диво,

Из тьмы лесов, из топи блат

Вознесся пышно, горделиво…

 

Грандиозная картина того, как власть, творец делегирует возможность преобразования жизни. Действительно, жизнь преображается. И на пустом месте, где чернели избы… теперь возник этот чудесный город. Это, конечно, апология государства. При этом стоит обратить внимание: конечно, это апология государства, но вместе с тем в этой апологии начинают звучать тревожные ноты. Ну, вот, например:

 

На берегу пустынных волн

Стоял он, дум великих полн,

И вдаль глядел…

 

А что дальше? Какие великие думы наполняют сознание Петра?

 

И думал он:

Отсель грозить мы будем шведу,

Здесь будет город заложен

На зло надменному соседу.

 

Но разве это великие думы? Зачем вообще что-то делать «на зло»? Возникает тема зла, намёком, еле заметно, но она возникает.

…

Здесь эта тень только возникает, но она, эта тень, разрастается в самой поэме с огромной силой. Ибо в самой поэме государство уже оказывается совершенно другим. Уже не он, стоящий на берегу пустынных волн и полный великих дум, а «горделивый истукан», «кумир на бронзовом коне». Это медный змий, прямая отсылка к Ветхому Завету и очень существенная. И Петербург совершенно меняется, совершенно уходит божественное начало, христианское, а начинает звучать только языческое начало: кумир, истукан. И как меняется название города: во вступлении он вообще никак не назван, а как он назван в поэме? Обратите внимание – никогда не назван Санкт-Петербургом, то есть городом святого Петра, а он назван Петрополем – типично языческое название.

 

И всплыл Петрополь как тритон,

По пояс в воду погружен.

 

Он назван Петроградом. И в нём бушует стихия. То есть государство оборачивается своей уже негативной стороной. А почему негативной? Это как раз проясняет история самого Евгения, главного героя.

 

 

Евгений … стремится исключительно к простому человеческому счастью. … Самые скромные мысли обычного человека, рядового человека, нельзя даже сказать «маленького человека» – рядового человека, неисторического человека. … Так вот, жизнь этого человека внезапно разрушается, разрушается наводнением. … Он видит памятник Петру, основателю города, который возвышается над стихией, и стихия не может одолеть этого памятника. После того, как вода схлынула, Евгений отправляется к своей невесте Параше, которая живет в конце Васильевского острова, и видит, что ничего не осталось. Дом смыт и следов его невесты не осталось. И сознание Евгения помутилось. И вот проходит какое-то время… Судя по всему, год. И мы вновь видим ситуацию – осень, ветер, Нева поднимается, ненастье… И Евгений оказывается рядом с Медным всадником, то есть в том месте, где он находился в момент катастрофы, в результате которого его сознание помутилось. И сознание Евгения проясняется. И он вдруг задаёт себе вопрос: а почему с ним случилась трагедия? Между прочим, он ведёт себя как Иов.

…

 

Кругом подножия кумира

Безумец бедный обошел

И взоры дикие навел

На лик державца полумира.

Стеснилась грудь его. Чело

К решетке хладной прилегло,

Глаза подернулись туманом,

По сердцу пламень пробежал,

Вскипела кровь. Он мрачен стал

Пред горделивым истуканом

И, зубы стиснув, пальцы сжав,

Как обуянный силой черной,

«Добро, строитель чудотворный! —

Шепнул он, злобно задрожав, —

Ужо тебе!..»

 

Но, в отличие от Книги Иова, где Творец отвечает Иову, государство в лице Медного всадника не считает нужным ответить на горестное вопрошание отдельного человека, государство и уничтожает этого отдельного человека, оно его смешивает с грязью в буквальном смысле слова.

 

«Добро, строитель чудотворный! —

Шепнул он, злобно задрожав, —

Ужо тебе!..» И вдруг стремглав

Бежать пустился. Показалось

Ему, что грозного царя,

Мгновенно гневом возгоря,

Лицо тихонько обращалось…

И он по площади пустой

Бежит и слышит за собой —

Как будто грома грохотанье —

Тяжело-звонкое скаканье

По потрясенной мостовой.

 

Евгений окончательно сходит с ума. Он перестаёт быть личностью. Более того – рабский страх перед властью поселяется в его душе. И когда он случайно оказывается рядом с Медным всадником – он боязливо снимает картуз с головы. Что это напоминает? Всем нам знакомые строки Некрасова:

 

И пошли они, солнцем палимы,

Повторяя: «Суди его Бог!»,

Разводя безнадежно руками,

И, покуда я видеть их мог,

С непокрытыми шли головами…

 

И вот так и Евгений, даже хуже, он даже не говорит «Суди его Бог!», ибо государство и есть для него бог.

И очень часто возникал вопрос о том, а на чьей стороне Пушкин. На стороне государства или на стороне Евгения? И в разные эпохи, надо сказать, разные ученые давали разные ответы. Если говорить о XX веке, особенно выразителен диалог очень близких людей, учителя и ученика, я имею в виду знаменитого литературоведа Григория Александровича Гуковского, который в своей книге «Пушкин и проблемы реалистического стиля», созданной в момент апофеоза сталинизма, говорил о том, что Пушкин, конечно, на стороне государства. А один из ближайших учеников его, Георгий Пантелеймонович Макогоненко … в книге о Пушкине в семидесятые годы говорил в духе уже свободолюбивых веяний, которые начались в шестидесятые годы … о том, что Пушкин, конечно, на стороне Евгения.

Но вот наше время заставляет понять, что вопрос поставлен некорректно. Пушкин – не на стороне государства и не на стороне Евгения. Он показывает сложность мира. В известной мере даже антиномичность мира.

…

И у Евгения – есть две вины. Он же не спрашивает у Петра, а он ему сразу угрожает … он сразу переходит к угрозам. Но, конечно, не это самое главное. Евгений забыл, что долг человека – быть творцом истории. И что человек должен всё время осознавать свой долг перед историей. Евгений, принадлежавший к знаменитому роду, к историческому роду, ибо имя Евгения, как пишет Пушкин, звучало под пером Карамзина (а, как известно, Николай Михайлович Карамзин упоминал только известных исторических деятелей), забыл о своём прошлом, о прошлом своей семьи, он не думает об этом, он замкнулся в личной своей… в личных своих интересах. Его не интересует государство. И тем самым он позволяет государству не считаться с ним. Ибо не только государство должно быть открыто к диалогу, личность должна требовать от государства этого диалога, а Евгений не требует. В отличие от Дубровского в романе «Дубровский» (тексты писались почти одновременно). И в результате возникает эта действительно трагическая коллизия, когда трудно сказать, кто прав, кто виноват. Виноваты оба и правы оба. В чём-то.

…

Но, тем не менее, есть некие ориентиры, которые позволяют разобраться в этом мире, которые дают нам некую опору для сохранения представления о иерархическом устройстве мира, которые дают нам опору для диалога с этим миром, для поиска истинных ответов. Эти ориентиры у Пушкина выражены прямо, между прочим, в стихотворении «Я памятник себе воздвиг нерукотворный», которое обычно называется «Памятник», хотя стихотворение не имеет названия. Собственно, ориентира там два. И есть ещё третий ориентир.

 

И долго буду тем любезен я народу,

Что чувства добрые я лирой пробуждал,

Что в мой жестокий век восславил я Свободу

И милость к падшим призывал.

 

То есть это, между прочим, то, что звучит в грозном Евангельском чтении в Неделю о Страшном суде. …  И к этому прибавляется ещё одно, то, что выражено скрыто. Это красота.

…

Вот ориентиры, которые позволяют разобраться в этом сложном мире: красота, добро, милосердие, свобода.

…

Такое понимание Пушкина противостоит (препятствует, вернее) любому неадекватному использованию отдельных его фраз.

 

См. также: