К 120-летию Дмитрия Сергеевича Лихачева. Два доклада на школьной конференции

Репортаж 

Доклады, посвященные 120-летию академика Д.С.Лихачева, на конференции «Память культуры: ценности и традиции, объединяющие народы России»

Эфир: 6 июня 2026 г.

АУДИО

19 мая 2026 года в Санкт-Петербурге в Александро-Невской лавре состоялась школьная конференция с названием «Память культуры: ценности и традиции, объединяющие народы России», организаторы: ЧОУ «Школа Народного Искусства Императрицы Александры Фёдоровны» совместно со Свято-Троицкой Александро-Невской Лаврой.

Устроители конференции пригласили «школьников и педагогов, священников, директоров школ и преподавателей вузов, руководителей музеев, чтобы  вспомнить труды Д.С.Лихачёва, обсудить, как традиции становятся мостами между людьми,  представить свои исследования в области культурологии и истории. «Быть благожелательным к любому народу – это позиция самая верная, самая благородная». Ждем вас в Северной столице, чтобы вместе следовать этой истине».

Эмблемой конференции стала фотография Дмитрия Сергеевича Лихачева с Кристиной Лобановой, ученицей Школы народного искусства императрицы Александры Фёдоровны, сделанная во время посещения академиком этой частной школы.

На конференции прозвучало два доклада, посвященных Дмитрию Сергеевичу Лихачеву в год его 120-летия. Доклад Натальи Юферевой назывался «Память как понимание. Дмитрий Сергеевич Лихачев и древнерусская культура».

Наталья Юферева:

Я благодарю за честь открыть своим докладом эту конференцию, но эту честь я переношу на Дмитрия Сергеевича Лихачёва, которому посвящён мой доклад. И с особым трепетом я буду говорить об этом человеке, которого лично считаю во многом своим учителем с большой буквы. Ну, понятно, что многие люди тоже считают его своим учителем. Тема моя звучит таким образом: «Память как понимание. Дмитрий Сергеевич Лихачёв и древнерусская культура». И раскрыть эту тему я хочу, начав с понятия, что есть древнерусская культура, потому что это вопрос не тривиальный. Я часто сталкивалась с тем, что в таком обыденном сознании под древнерусской культурой понимается что-то – былины, купола, колокола, кокошники, хороводы. Нет, древнерусская культура – это понятие, которое объединяет именно книжную христианскую церковную культуру.

И, кроме того, я сталкивалась с такими дискуссиями с историками. Дело в том, что историки Древней Русью называют Киевскую Русь, то есть только домонгольский период, филологи же и искусствоведы называют древнерусской культурой культуру периода начиная с Крещения Руси (именно Дмитрий Сергеевич Лихачёв утверждал, что с этого начинается русская культура), включая семнадцатый век, то есть до Петра, до создания Петербурга – это всё древнерусская культура. Это огромное наследие – иконописное, литературное, архитектурное. Из 11 веков русской культуры 7 веков – это именно древнерусская культура. Но в школе о ней говорится мизерно мало. Несколько уроков по истории, по истории культуры, и собственно всё.

Дмитрий Сергеевич Лихачёв, когда его спросили, каков главный итог вашей деятельности (в конце его жизни), и он уверенно и однозначно сказал: возрождение интереса к семи векам древнерусской культуры. Смотрите, даже не исследование, а именно возрождение интереса. Это очень важно. И вот очень интересно, почему Дмитрий Сергеевич, прошедший практически весь XX век, родился он в начале XX века, умер в самом конце XX века, он прошёл через этот век, век прошёл через него, со всеми его бедами, горестями и победами. Вот что заставило человека заняться именно древнерусской культурой? Это удивительно. Я когда прочитала в его воспоминаниях эти слова, они меня пронзили до глубины души. Кстати, то, что Дмитрий Сергеевич писал воспоминания, это не просто самовыражение или ещё что-то, а это он считал очень важным актом сохранения памяти, культуры. И я это поясню. Так вот, он стал студентом в страшные послереволюционные годы, гражданская война, смятение какое-то духовное, и вот Дмитрий Сергеевич писал так: «Почти одновременно с Октябрьским переворотом начались гонения на церковь. Эти гонения были настолько невыносимы для любого русского, что многие неверующие начали посещать церковь, психологически отделяясь от гонителей». Добавлю: многие люди совершенно из светской сферы становились священниками, когда священников расстреливали. И дальше Дмитрий Сергеевич пишет: «Чем шире развивались гонения на церковь … тем острее и острее ощущалась всеми нами жалость к погибающей России. Наша любовь к Родине меньше всего походила на гордость Родиной, ее победами и завоеваниями». Как это в советское время было принято – патриотизм, и сейчас мы вроде как воспринимаем патриотизм как гордость за Россию. И Дмитрий Сергеевич Лихачёв говорит: «Мы не пели патриотических песен, – мы плакали и молились». Когда не состоялась победа в Первой мировой войне, когда на их глазах разрушалась старая Россия. И вот очень интересно, что он хотел сохранить: звуки, слова, песни… Что Эрмитаж был не зелёный, а красный, какие были звуки, какие запахи на Невском проспекте, на улицах, на набережных – это всё он старался сохранить в этих воспоминаниях.

Но возвращаемся к вопросу, почему же он начал заниматься древнерусской культурой. Вот «с этим чувством жалости и печали, – пишет он, – я стал заниматься в университете с 1923 г. древней русской литературой и древнерусским искусством. Я хотел удержать в памяти Россию, как хотят удержать в памяти образ умирающей матери сидящие у ее постели дети, собрать ее изображения, показать их друзьям, рассказать о величии ее мученической жизни». Вот как он о России, о ее культуре говорил и воспринимал её. И далее: «Мои книги – это, в сущности, поминальные записочки, которые подают «за упокой»: всех не упомнишь, когда пишешь их, – записываешь наиболее дорогие имена, и такие находились для меня именно в древней Руси».

И вот с этой болью, любовью к России, к уходящему и гибнущему, казалось бы, православию Дмитрий Сергеевич Лихачёв в советские годы начал заниматься древнерусской культурой. Он не просто изучал её научно, а что он сделал? Он инициировал в семидесятые годы вместе с главным редактором Издательства художественной литературы издание всех известных дошедших до нас памятников литературы Древней Руси. Чтобы всем было доступно прочтение этих памятников, это было удивительно. От 50 тысяч экземпляров каждый том, 12 томов, содержащие произведения русской литературы с XI до XVII века включительно. С научным корпусом, с переводом на современный русский язык, с текстологическим анализом, то есть сравнением рукописей. Это удивительный многолетний труд именно по популяризации этой культуры.

Он писал не только научные книги, но и научно-популярные. Например, очень известная, в конце, по-моему, семидесятых годов изданная книга «Человек в литературе Древней Руси», где он говорит об идеале древнерусского человека. А что это за идеал? Это  идеал святости. А между прочим, в советское время был такой период, когда даже учёным запрещалось говорить слова «святой», «житие». Но всё равно писали о святых, о житиях, но просто умели тогда говорить так называемым эзоповым языком, просто другими словами выражать вот эти духовные глубины, основы нашей культуры.

Дмитрий Сергеевич Лихачёв сказал такую очень важную сентенцию, что древнерусскую литературу можно рассматривать как литературу одной темы и одного сюжета. Этот сюжет – мировая история (то есть библейская, древнерусские летописи ведь начинаются с библейской истории о сыновьях Ноя), и эта тема – смысл человеческой жизни. О смысле человеческой жизни говорит вся древнерусская литература. Но много ли она изучается в школе сейчас? По-моему, два или три урока за все 10 классов школы. Семь веков русской литературы!

…

Замечательные слова о нём сказал его ученик и соратник, исследователь тоже древнерусской литературы и известный сейчас писатель Евгений Германович Водолазкин: «Есть народные артисты и народные художники. Лихачёв – единственный известный мне народный академик. Не потому, что народ так уж хорошо знал его литературоведческие работы. Подозреваю, что в массе своей народ этих работ не знал. Просто он видел, что деятельность этого человека увеличивает пространство добра. Это то, что понятно всем – вне зависимости от образования и имущественного положения».

Конечно, «Письма о добром и прекрасном», обращённые к юношеству, это тоже очень важный его вклад. В каком смысле? Он сумел древнерусские православные ценности выразить современным светским языком. Это потрясающе. Мне кажется, это то, что сейчас как раз очень нужно.

Смотрите, как он говорит в этих «Письмах» и в других своих произведениях о памяти: «Память – одно из важнейших свойств бытия… Память противостоит уничтожающей силе времени. Память – преодоление смерти. … Беспамятный – это прежде всего человек неблагодарный, безответственный… Память – основа совести и нравственности, память – основа культуры…» Это удивительно, на какой глубине он воспринимал память.

И вот когда была введена программа и такой курс в школах, который назывался Основы духовно-нравственной культуры народов России, а в следующем учебном году это будет курс под названием ДНК России, то есть духовно-нравственная культура России, я придумала к каждой теме подобрать тексты Дмитрия Сергеевича Лихачёва и в пятом классе детям давать их читать. Конечно, сложные для современных детей. Но вот завершая я просто расскажу одну ситуацию. В классе мы прочитали текст и я сказала: вот смотрите, какой глубокий, хороший текст, какой простой, ясный язык и какие глубокие мысли. И дальше сказала ученикам: ну разве кто-нибудь из ваших знакомых и любимых блогеров говорит таким языком? В конце урока ко мне подошёл мальчик, пятиклассник, в обычной светской школе (не в нашей школе Императрицы Александры Фёдоровны, где я тоже имею счастье преподавать), так вот, он сказал: «Наталья Эдуардовна, спасибо вам за урок, сегодня я пересмотрел свою жизнь. Я сегодня понял, что мне нужно меньше смотреть роликов на ютубе и больше читать хороших книг». Он это услышал из слов Дмитрия Сергеевича Лихачёва.

Собственно, Дмитрий Сергеевич Лихачёв всю жизнь изучал и поддерживал культуру в самых разных её проявлениях. Потому что память культуры – в ней содержится то, что нельзя потерять, забыть. Главный код человеческого бытия, который собственно и делает человека человеком. Сохранение памяти – это залог понимания себя: кто мы, куда мы идём и какой вообще во всём этом смысл.

Доклад Марины Лобановой назывался «К 120-летию Д.С. Лихачева. Биография как агиография: опыт сопоставления».

Марина Лобанова:

Начну я с упоминания статьи Олега Витальевича Панченко, опубликованной журнале «Звезда» в 2001 году. В этой статье он пишет: «Всё чаще говорят о Лихачеве как религиозном мыслителе, и это справедливо».

Несколько лет назад у меня была лекция в Центре Лихачева на тему «Академик Лихачев и секулярная культура». Сегодня я продолжу тему – Лихачев и культура, Лихачев и религия.

Я тогда сравнивала эпизоды из биографий Лихачева и матери Марии Скобцовой: мученичество как важнейшая точка в их жизненном пути. Я говорила о том, что в житии преподобномученицы Марии мученичество – это точка, завершающая ее биографию. Жизнь матери Марии идёт в эту точку, сворачивается в неё как в венец. А жизнь Лихачева, наоборот, разворачивается из такой точки – когда кто-то идет на смерть за тебя и вместо тебя. В житии матери Марии есть сюжет, что она пошла в газовую камеру вместо другой женщины. У Лихачева наоборот: вместо него расстреляли другого человека. И я говорила о том, что это тоже житийный сюжет. Если в отношении матери Марии и других мучеников XX века мы можем сказать, что это они приняли смерть, и добавить «за нас»… то здесь – это мы вместе с героем этой биографии, рассматриваемой как агиография, остались жить, когда за нас принял мученическую смерть кто-то другой. В этом плане духовное осмысление лихачевского сюжета мне кажется очень актуальным для нас и должно быть востребованным.

Лихачев описывает этот момент – когда убивают этого неведомого ему другого вместо него. И называет этот момент переворотом в своей жизни. Хотя, в общем-то, не очень понятно, в чем же переворот? Скажем, верующим он был и до этого. Не так просто найти то, что же тут Лихачев называет переворотом: «С той страшной ночи во мне произошел переворот. Не скажу, что всё наступило сразу. Переворот совершился в течение ближайших суток и укреплялся всё больше. Ночь была только толчком». Я полагаю, что Лихачев реализовал в своей жизни, в своей биографии то, что был для него вот тот миг мученичества другого за него.

Здесь обратимся к следующей проблеме, вынесенной в заголовок: биография как агиография. Чем отличается биография от агиографии? Не в смысле литературного стиля, не в смысле текста, а по сути повествования. Я сформулирую здесь это так: агиография описывает жизнь, в которой убеждения, внутреннее содержание человека (что часто именуют «вера») реализовано во внешнем, в деяниях, поступках.

Ранее я приводила еще одно сопоставление для лучшего понимания, кто для нас Лихачев, каково его место и значение в соотнесенности со временем его и нашей жизни. Я показывала рядом два изображения – юноши-подростка и красивого благородного старика. Это были фотографии цесаревича Алексея Николаевича и академика Дмитрия Сергеевича Лихачева. Для чего? Я хотела, чтобы это нас всех поразило. Лихачев же наш современник, для большинства из нас, я думаю, в буквальном смысле слова это так. А ведь они с Алексеем Николаевичем практически ровесники, у них два года всего разница в возрасте. Я думаю, такое сопоставление поможет нам пережить ощущение того, что вот то время, так называемая «дореволюционная Россия», время, которое в семье Лихачева называли «до несчастья», это не очень-то далеко от нас. И до лучшего «оттуда» мы вполне способны дотянуться. Конечно, благодаря таким личностям, как Лихачев.

И другая сторона этого же сравнения – то, что все преступления, которые совершились тогда и совершались долгое время… (и убийство царской семьи и все другие потоки крови и несчастий) это тоже наша жизнь, она наша в прямом смысле слова, в биографическом. Это не когда-то давно с кем-то там, а это произошло с нами в буквальном смысле. (Вспоминая точку «переворота» в биографии Лихачева: в буквальном и с нами).

В этом году отмечается еще одно 120-летие: очень значимого богослова XX века, как и мать Мария Скобцова казненного в нацистском лагере, Дитриха Бонхеффера. И то, что два 120-летия приходятся на один год, подвигло меня озвучить мысль о том, что Лихачев в советской России и Бонхеффер в нацистской Германии реализовывают практически одинаковые богословские интуиции. И Бонхеффер и Лихачев столкнулись с воцарением идеологии в их стране, оба они были глубочайшими патриотами. «Для меня нет ничего в мире дороже России», – пишет Лихачев. Ситуация, в которой они находятся, исторический контекст – чрезвычайно схожи. Очень схожи и их церковные позиции. И у того, и у другого (и для обоих это принципиальный вопрос) их жизнь, их биография, их поступки, их деяния должны строиться по принципу агиографии, который я сформулировала выше.

Воплощение в жизни своей веры можно отнести к христианскому тезису о подражании Христу: Христос есть воплощенное Слово, человек тоже должен сделать из своей жизни воплощенное слово.

У Бонхеффера это осмысляется через богословие благодати: «…дешевая благодать – это отрицание живого слова Божия, отрицание вочеловечения Слова Божия». «Вера же есть нечто целостное, жизненный акт. Иисус призывает не к новой религии, а к жизни».

Практически все главные темы у Лихачёва и Бонхёффера на удивление общие: этика, народ и страна, культура, образование, свобода человека, свобода в культуре, свобода и христианство, зло, зараженность злом и как избежать или хотя бы минимизировать зараженность злом. Оба они жили при тоталитаризмах, оба – претерпевали гонения, арест, тюрьмы и лагеря. Лихачева чуть не расстреляли. Бонхеффера казнили ровно за месяц до окончания войны. Но тема зла у них ставится и рассматривается более широко, чем только вопрос как жить при власти зла. И оба они реализовали в своей жизни свою принципиальную позицию по этому вопросу.

Про заражённость злом они абсолютно в унисон говорят: мы все заражены злом. И что надо делать, чтобы не заразиться или по минимуму заразиться, чтобы не сгубить свою душу (говоря прямо), тоже они практически, на мой взгляд, мыслят одинаково.

Страдание. И у Лихачева, и у Бонхеффера одна из центральных, важнейших тем. И тут Лихачева не надо «разгадывать» как христианского мыслителя, тут он зачастую прямым текстом пишет. Вспомним тему протопопа Аввакума у него. Сравнение жизни своего духовника (отца Николая Пискановского) с житием Аввакума. Тему исповедничества и мученичества у Лихачёва – когда он говорит о близких ему священниках и епископах. У Бонхёффера тоже много о христианском смысле страдания, тоже одна из центральных его тем. И, как и у Лихачёва, страдание и свобода сопряжены, страдание и церковь сопряжены, страдание и истина, и страдание и ответственность, страдание и достоинство человека. Самый известный труд Бонхеффера, озаглавленный цитатой из его текста, называется «Сопротивление и покорность». Бонхеффер пишет, что христианин должен знать, когда ему подобает покорность (скажем, промыслу Божию), а когда подобает сопротивление. Обычно это работает так: христианин сопротивляется злу, а затем смиренно переносит следующие за этим его сопротивлением страдания.

Лев Аннинский озаглавил свою статью о написанных Лихачевым воспоминаниях «Настоящее сопротивление» (Лихачев: «Настоящее сопротивление – не оружием, а сопротивление творчеством», то есть сопротивление тем, чтобы быть другим по отношению к власти зла человеком, не сродным с властью зла).

Достоинство человека. На тему человеческого достоинства очень много пишет и Бонхеффер, и Лихачев.

Бескомпромиссность. В церковных делах, прежде всего. Бонхёффер – один из основателей Исповедующей Церкви Германии, и он считал, что разрыв с государственной церковью Германии, рейхсцерковью, должен быть 100%-ным (другие его сподвижники были более гибкими в этом вопросе). Лихачёв – один из так называемых непоминающих в Православной Российской церкви. Лихачев – убежденный, верный, последовательный иосифлянин. Его часто называют «последним интеллигентом», в русле моего сообщения его надо называть «последним иосифлянином». Его позиция вполне бонхефферовская.

И даже такая небольшая, казалось бы, тема, как отношение к обряду, очень сходным образом рассматривается и у Бонхеффера, и у Лихачева. Оба считают обряд очень важным, но только и исключительно в том случае, если у него своё место, вот на этом своём месте обряд необходим.

Экклезиология и у Бонхеффера и у Лихачева (и в мысли, и в жизни) очень схожа. Бонхеффер говорит о правде Церкви, о хранимой церковью истине, о том, что община верующих это сам Христос. И о том, что церковью часто заменяется Христос, и об отступничестве церкви, и о покаянии церкви. Все эти темы можно найти и у Лихачева. О церкви новомучеников, к которой он принадлежал, церкви сопротивляющейся, и о невозможности для церкви без последствий переступить через Декларацию 1927 года митрополита Сергия Страгородского (его соглашение с богоборцами ради так называемого «спасения церкви» – то же, что замена Христа церковью, о чем писал Бонхеффер).

И хотя Бонхеффер биографически больше схож с духовником Лихачева отцом Николаем Пискановским (действительно, их роли, их деятельности в самые трагические годы для их церквей очень похожи), но богословские принципы Бонхеффера удивительным образом воплощаются в жизни академика Лихачева.

Самая известная богословская концепция Бонхеффера – «безрелигиозное христианство». Бонхеффер пишет, что мир стал совершеннолетним и Христос претендует на мир, ставший совершеннолетним. «Как мы можем быть мирскими и безрелигиозными христианами, как мы можем быть экклесией…не считая себя избранника в религиозном плане, а относя себя всецело к миру? Тогда Христос уже больше не предмет религии, а нечто иное, действительно Господь мира». «Наша Церковь, боровшаяся в эти годы только за свое самосохранение (как будто она и есть самоцель), не в состоянии быть носительницей исцеляющего и спасительного слова для людей в мире. А потому прежние слова утратили свою силу и умолкли, и наше христианское бытие сегодня проявляется лишь в двух вещах: в молитве и в делах праведности среди людей. Все .. слова и организационные принципы должны родиться заново из этой молитвы и этих дел. … Не наше дело предсказывать день… когда люди снова будут призваны проповедовать слово Бога так, что под его воздействием изменится и обновится мир. … До тех пор дело христиан будет тихим и незаметным, но найдутся такие люди, которые будут молиться, творить праведные дела и ожидать времени Бога». Под этими текстами Бонхеффера Лихачев бы с готовностью подписался. Тут просто вот слово в слово про него!

Лихачев пишет: «партийный человек не может быть верующим». В Евангелии мы знаем страшные слова Христа, как громом с неба поражающие вопрошателей-фарисеев: отвечая на вопрос, можно ли платить дань кесарю… Христос говорит: «кесарю – кесарево, Богу – богово». И после этих его слов все замолкают, вопрос снят полностью. По причине того, что ответ поверг вопрошателей в шоковое состояние. Потому что: а что такое «богово»? А «богово» – это весь человек, целиком, полностью. Богу принадлежит весь человек и Бог своего не уступит. У Бонхеффера есть мысль, что Христос требует Себе весь мир, всё повзрослевшее (безрелигиозное) человечество. Он требует Себе всё, всё без остатка – Его. Бонхеффер: «Иисус Христос претендует на мир, ставший совершеннолетним». А у Лихачева: нельзя состоять в КПСС и быть христианином. Нельзя служить двум господам.

Интересно, что вопрос, можно ли платить дань кесарю, это  тоже практически вопрос Бонхеффера и Лихачева: а как жить-то в тоталитарном богоборческом государстве, если не платить дань кесарю?

Совершенно поразительным образом и Бонхеффер, и Лихачев, независимо друг от друга, в страшные годы удушения жизни в своих странах их тоталитарными системами государственного управления пришли практически к одинаковым богословским интуициям.

Труды Лихачева, относящиеся к нашему вопросу – практически все на эту тему: сфера культуры – это и есть сфера реализации христианства. Христианство вложилось в культуру, вошло в культуру, и – оно там, его уже не отделить, и культуру не отделить. Они неразделимы. О культуре Лихачев пишет всё то, что можно сказать и о христианстве и даже – о церкви. И делает это вполне осознанно. Сравним, у Бонхеффера: «Христос претендует на мир, ставший совершеннолетним». Бонхеффер пишет: надо признать – мир безрелигиозен. Но отчаиваться по этому поводу не нужно. Наоборот. Это дает новые шансы для христианства. Когда человек научился жить без Бога, то есть стал «взрослым», тогда у христианства есть великий новый шанс встречи со Христом. Даже, говорит Бонхеффер, именно в таком мире, безрелигиозном, Бог близок человеку как никогда.

Упомяну такой знаменитый эпизод в недавней истории нашей культуры. Кто-то назвал его скандалом, и, наверное, он в узкой среде и был таким. На 90-летие Лихачева Дмитрий Буланин публикует статью-поздравление, где называет Лихачева учителем жизни, проповедником, практически священником и духовным отцом интеллигенции. Лихачев был возмущен и написал резкий ответ Буланину. Он написал: «не проповедь, а поступок», – выделив курсивом слово «поступок».

Бонхеффер вводит богословское понятие: дешёвая благодать. Он пишет: «Дешёвая благодать – смертельный враг нашей Церкви. Наша борьба  сегодня – за дорогую благодать». Что такое дешевая благодать? Это слушание без следования. Слова Христа без воплощения их в жизни. Дорогая благодать – это следование за Христом и несение креста. Бонхеффер пишет: «Дешевая благодать – это благодать как учение, как принцип, как система». Мы бы сказали: вера как некий катехизис, набор фраз, список «ценностей»… Более того, Бонхеффер и так еще пишет об этом: «Дешевая благодать – это проповедь отпущения грехов без покаяния». Тоже под этими словами могла бы стоять подпись Лихачева.

Лихачев пишет – я «комплексом мученичества не страдаю, на собрания узников ГУЛАГа ни разу не ходил…» Это принципиальная фраза. Это очень плохо, что память о ГУЛАГе – удел бывших узников. Это просто катастрофа для культуры, для общества. И можно именно так понять то, почему Лихачев принципиально «на собрания узников ГУЛАГа ни разу не ходил». Вспоминая вот тот переворот, ту ночь расстрелов на Соловках: жизнь его, выжившего, и того, расстрелянного, теперь навсегда, навечно связаны. Об этом говорит Лихачев: ему (в ранних записках и в устных интервью: не «мне», а «ему») не должно быть стыдно за мою жизнь. Какие отдельные от всего остального мира собрания узников ГУЛАГа? Это невозможно даже помыслить в рамках богословия Лихачева.

Как и Лихачев, Бонхеффер видит своей принципиальной задачей именно воплощать в жизнь свою веру. Вероятно, этим можно объяснить то, что он возвращается из Америки в Германию практически на смерть.

У Лихачева, который прожил дольше Бонхеффера больше чем на полвека, было время и возможность сказать про культуру как воплощенное христианство достаточно много и подробно. В русле бонхефферовской концепции «безрелигиозного христианства» и «взрослого человечества» все тексты Лихачева на общекультурные (а не строго научные) темы – всё это религиозные тексты.

С другой стороны, мы знаем (но это еще плохо осмыслено у нас), что наши новомученики преследовались, строго говоря, не за веру, не за церковность свою. Начиная с того, что мы видим – их обвиняли в чем угодно, только не в вере во Христа. Их приговаривали к заключению и к смерти за контрреволюционную, антигосударственную деятельность, за участие в вымышленных заговорах, за пособничество врагам, иностранным или внутренним. Скажем, приговоры 30-х годов (до пакта Сталина с Гитлером) – довольно часто священники репрессировались как фашистские агенты, и так далее и так далее. Но от Христа отречься – практически такого вопроса не стояло перед новомучениками. Еще это осложняется тем, что кроме собственно священников были репрессированы многие, многие люди. И их сажали и убивали таким же порядком, что и священников. Так что же, или они все – святые, или они все – не святые? Суть самого их мученичества не очень различается. Разве по одному профессиональному признаку их канонизировали? Это как-то было бы очень легковесно.

Но в свете моего сегодняшнего сообщения эта проблема решается. Концепция выдающегося богослова XX века Дитриха Бонхеффера и принципы христианской жизни-жития академика Дмитрия Сергеевича Лихачева (которого, безусловно, мы можем считать исповедником) позволяют взглянуть на наших новомучеников и исповедников XX века как свидетелей (мученик – в раннехристианской традиции именовался «мартис», свидетель) – свидетелей  нерелигиозного христианства, то есть христианства, влитого во все сферы человеческой жизни и там продолжающего свое духовное действие. Новомученики были взяты на мучение от мира, а не собственно от церкви. И нас это не должно смущать нисколько. Наоборот, это хорошая весть для мира. Того мира, о котором Бонхеффер сказал, что его потребует Себе Христос.

Прочитаю еще раз часто вспоминаемый и потому всем известный фрагмент лихачёвского текста, взглянем на него новыми глазами, это христианский текст в прямом смысле этого слова: «Многие убеждены, что любить Родину – это гордиться ею. Нет! Я воспитывался на другой любви – любви-жалости. … Появление в 1927 г. «Декларации» митрополита Сергия, стремившегося примирить церковь с государством и государство с церковью, было всеми, и русскими и нерусскими, воспринято именно в этом окружении фактов гонений. Государство было «богоборческим». … Чем шире развивались гонения на церковь и чем многочисленнее становились расстрелы на «Гороховой два», в Петропавловке, на Крестовском острове, в Стрельне и т.д., тем острее и острее ощущалась всеми нами жалость к погибающей России. Наша любовь к Родине меньше всего походила на гордость Родиной, ее победами и завоеваниями. Сейчас это многим трудно понять. Мы не пели патриотических песен, – мы плакали и молились».

Сравним со словами Бонхеффера: «Наша задача в том, чтобы в каждом конкретном случае и в каждый момент, в роли победителей или побежденных быть сопричастными ответственности за то, какие формы обретает история. Кто знает, что сопричастность ответственности за ход истории возложил на нас Бог, а потому не сложит ее с себя, что бы вокруг ни происходило, тот найдет продуктивное отношение к историческим событиям…»

Сопричастность Лихачева новомученикам – это его верность им, с кем он жил рядом, бок о бок. Что такое верность новомученикам? Процитирую предисловие Лихачёва ко 2-му тому «Ленинградского мартиролога»: «…мы упорно делали вид, и часто делаем его до сих пор, что ничего не знали – только бы не тронули нас самих. Наше «незнание» – худшее из преступлений, ибо мы не просто не знали – мы соглашались, а советский режим признавали самым счастливым, самым справедливым. И будем признавать, если к власти придут они же. … Следователи, охранники, палачи, изготовители оружия, строители лагерей, секретные сотрудники, доносчики – именно они составляли тот «Союз нерушимый республик свободных», о котором и сейчас мечтают как о восстановлении старого, удобного для них времени». Мы видим, что эти слова – протест.

И резюмируя, нужно сказать, что не только Лихачев жил рядом с новомучениками. И мы – тоже. И вопрос о памяти и верности новомученикам – это и вопрос о нас.