Харизма не для харизматиков

Программа Марины Лобановой

«Книжное обозрение»

Гость: Вячеслав Александрович Ячменик

Книга: Вячеслав Ячменик. ««Духовные вожди». Понятие харизмы и фигуры религиозного лидерства в России начала XX в.»

Эфир: 9 августа 2026 г.

Передача 2

АУДИО

Марина Лобанова:

Прошлую часть беседы завершили на вопросе о харизме как власти. Если харизма – это дар благодати, то возникает вопрос: а как связаны дар и власть.

Вячеслав Ячменик:

Прежде всего, такой дисклеймер, не все представления о харизме в её властном аспекте автором книги считаются нормативными. То есть я скорее тут подошёл объективно к ситуации, мне нужно было восстановить значение понятия, которое использовали в начале XX века, чтобы потом переосмыслить или как-то попытаться доработать этот подход уже последующими авторами, которые будут более систематически рассуждать о теме харизмы в церкви, а у меня исследование скорее историческое.

Дар благодати и власть – да, возникает определённое противоречие. Американский социолог, философ Филип Рифф в книге «Харизма: дар благодати, который потеряли» обвиняет в потере этого дара благодати прежде всего теологов и социологов, которые в начале XX века восприняли это теологическое осмысление харизмы, и вот этот подход к харизме как чему-то властному повёл мировую интеллектуальную мысль не в ту сторону. Но прежде всего он имел в виду протестантских теологов, для которых было важно противопоставить обычного христианина власти церковной иерархии. Протестантизм здесь идёт против такой строгой католической иерархичности, против папы, ему очень важно вот как-то эту власть распространить на всех христиан.

Но мы видим, что в Новом Завете есть определённые властные фигуры, которых все слушают. И протестанты считают, что вот именно слушают его потому, что он обладает вот этим самым даром. И всё бы хорошо, но такая постановка вопроса, вот именно через властный аспект, поставила дискуссию о харизме в этот тупик власти. Филип Рифф считает, что рассмотрение харизмы как власти привело к тому, что под харизмой мы подразумеваем определённую силу, которая притягивает людей.

…

Поэтому сейчас важно поставить вопрос о том, что нужно вывести харизму из вот этого властного ареола и поместить ее в какой-то другой контекст. Для этого, конечно, прежде всего нужны усилия библеистов, которые восстановили бы в экзегезе именно то значение, которое этому понятию приписывал апостол Павел.

Я думаю, что упомянутый в прошлой нашей передаче отец Николай Афанасьев вполне успешно это осуществил, выведя харизму из вот такого противостояния между властителем и подчинёнными, включив её в определенную логику устройства церковной жизни, когда харизма даётся каждому человеку по крещению, но есть разные служения. И вот эти разные церковные служения, будь то иерархическое служение или какое-то мирянское служение, они все по своей сути харизматичны. И само понятие не должно запускать какого-то противостояния внутри церкви. А людей в начале XX века вот это противостояние как раз и волновало, это была самая болевая точка.

…

Марина Лобанова:

Вы упомянули Афанасьева. Его стремление разделить, развести темы харизмы и власти –  чрезвычайно привлекательно, и в его экклезиологию просто влюбляются христиане, до такой степени она симпатична. Но остаются проблемы. В частности, в данном конкретном, узком вопросе, получается так, что если у каждого своя харизма, то это красивая идея, но она красивая, мне кажется, только на первый взгляд. А дальше-то что получается? А дальше получается, что у нас какое-то предопределение: вот у тебя такая харизма – и сиди! Это, вообще-то, доводит до ущемления свободы человека, а не увеличивает свободу. Да и саму харизму это тоже нивелирует – не понятно, а чем она отличается от просто назначения на должность. Вот тебя назначили вот на такую должность (или рукоположили, потом назначили, или не рукоположили и поэтому никуда не назначили) – вот и сидите все так, как вас поназначали. Вопрос о даре, о харизме исчезает, исчезает что-то невероятно уникальное и ценное, что было только в церкви.

Вячеслав Ячменик:

У меня тоже к отцу Николаю Афанасьеву очень много вопросов, с одной стороны. С другой стороны, на самом деле мысль его немножко сложнее, чем она обычно представляется в таком «Афанасьеве общих мест». Нельзя сказать, что он отрицает церковную власть, он просто пытается её переосмыслить. И даже какие-то резкие его высказывания должны рассматриваться исключительно в своём контексте, дискуссионном, и в контексте целой его концепции. Он, конечно, не отрицает власть как феномен в церкви. Он отрицает именно правовую власть, такую бюрократическую. Но при этом каноническую он не отрицает.

Если наиболее упростить схему его представлений о харизме, то тут её можно свести к двум тезисам, которые выводят её из оптики противостояния мирян и иерархии. Первое: харизма принадлежит каждому члену церкви после того, как человек крестится и миропомазывается, и миропомазание даёт ему этот дар Духа. И это харизма царственного священства, как пишет апостол Пётр, «вы – род избранный, царственное священство, народ святой, люди, взятые в удел». … Но внутри церковного сообщества есть и особые харизмы: харизма управления, епископская харизма предстоятельства, которая даёт возможность одному человеку из церковной общины (священнику, епископу) возглавлять евхаристию, становиться на место Христа, произносить установительные слова и совершать таинства Божией благодатью. И третья харизма, которая даётся церковной иерархии, это пастырство, то есть попечение о церковном народе и учительство. Кажется, вот именно эти три (возможно, я сейчас могу в терминологии ошибиться). То есть по факту у него остаётся вполне традиционная схема в отношении власти, но просто понятие харизмы в контексте этой общей схемы позволяет ему не разделять церковь на харизматиков и не харизматиков. Вот что он хочет сказать. Не отрицая тем самым власти.

…

Харизма нам нужна для того, чтобы служить церковному единству, церковному телу, церковному порядку. Она задаёт определенную логику того, как должна быть устроена церковная жизнь.

…

Конечно, ему присущ будет какой-то демократизм, более, чем каким-то другим авторам, но нельзя его обвинить в том, что он так вот… в духе Алексея Степановича Хомякова… полностью всё выдаёт в руки мирянам, такого у него тоже нет, у него всё-таки выдерживается какая-то середина.

Марина Лобанова:

Мне больше симпатична ваша цитата из Карташёва. А вот в том подходе, что харизма есть у всех, меня смущает некий автоматизм таинства. Опять же, вот такой тонкий вопрос: как здесь избежать автоматизма, что таинство автоматически мне этот дар даёт?

Вячеслав Ячменик:

Очень хороший вопрос. Он, собственно говоря, самый важный в контексте критики евхаристической экклезиологии. Действительно, проблема автоматизма является самой уязвимой в концепции Афанасьева. … Насколько я себе представляю критическую (и апологетическую) литературу об Афанасьеве, на этот вопрос пока ещё нет ответа, как можно разрешить эту проблему. … Да, согласен, автоматизм тут является очень важной проблемой, но он менее важная проблема, чем авторитаризм, к которому приводит предыдущая модель.

…

Марина Лобанова:

Разведение темы харизмы и темы власти, может быть, кажется нам нужным оттого, что нас пугает тема власти, но власть – не такая страшная и ужасная, неприкосновенная тема.

Но под конец нашего разговора – тема всё-таки начала XX века, тема Собора 1917-1918 гг., тема избрания патриарха и того, что вы совсем немного затрагиваете, это тема существования соборных решений уже в условиях советского богоборческого государства. У меня такая возникла мысль (из того, что вы пишете), что восстановление патриаршества на Соборе имело ввиду восстановление такого института власти церковной, которое подразумевает какую-то конкретную харизму (личность с такими-то вот свойствами). Тогда как институт – это что-то совершенно автономное от вопросов характера конкретных людей, потому что совершенно неизвестно, какого человека придётся ставить в этот институт. Институт должен быть автономен, его никто не должен «олицетворять». А здесь институт патриаршества подразумевает, что и человек, который будет его олицетворением, будет полностью своими качествами отвечать харизме этого избрания. Получилось, возможно, наоборот (в отношении намерений и ожиданий): мы самого человека назначаем институтом. Опять же, как-то это не очень хорошо. И мы видим, что в дальнейшем церковь столкнётся с этой проблемой, и начнутся новые обсуждения: личность, которая возглавит церковь, окажется неприемлемой для огромной части этой церкви, и той части, которая стала исповедниками  и мучениками в своём большинстве.

Вячеслав Ячменик:

Вы очень много вопросов сейчас затронули. Собор, который избрал патриарха и в документах которого использовалось понятие харизмы в отношении фигуры патриарха, является для моей книги очень важной точкой. Потому что до Собора шло две линии дискуссии вокруг харизмы. Существование этих двух линий, в том числе, отвечает на ваш вопрос, почему харизма связана с властью и может иметь определённые негативные коннотации. Потому что харизму понимали по-разному. С одной стороны, как власть, но разную власть. Эта власть может быть личностная, принадлежать конкретной личности. Например, старцу. … Это одна линия. А вторая линия восприятия харизмы – как должностной власти, то есть это тот дар, который даётся только носителям церковного сана (священникам, епископам, патриарху), то есть это харизма, связанная с рукоположением. Вот тебя поставили на должность, и ты получил автоматически харизму (но тут тоже ваш вопрос автоматизма).

И эти две линии между собой конфликтовали – внутри науки, внутри каких-то общественных дискуссий. А Собор попытался привести к синтезу эти две вещи, с одной стороны, создав институт патриаршества и назвав его харизматическим институтом. А с другой стороны, Собор подразумевал, что у претендента должны быть соответствующие качества духовные, которые будут подтверждать его личную харизму. По моей интуиции, как раз патриарх Тихон отвечал и той, и другой линии. В этом смысле, в нём произошёл синтез двух этих теоретических подходов.

А дальше, мне кажется, когда начались различные проблемы с церковным управлением, некоторые (из непоминающих) не признавали митрополита Сергия (Страгородского) в том числе потому, что он не соответствовал вот этому образцу сочетания личностного и должностного авторитета. … Поэтому вот такое несоответствие тому образу, к которому пришли соборяне, оно, в том числе, повлияло на печально известное движение непоминания митрополита Сергия.

Марина Лобанова:

Всё-таки патриарх Тихон не считается харизматичным человеком. Например, Антоний Храповицкий считается харизматичным.

Вячеслав Ячменик:

Вы когда так говорите, то уже у себя в голове держите тот образ харизмы, который вы распространяете на патриарха Тихона и Антония Храповицкого. Но для людей начала XX века, как они понимали харизму, именно патриарх Тихон был харизматиком. Интересно, например, мы бы с вами сегодня назвали Иоанна Кронштадтского абсолютнейшим харизматиком, но люди начала XX века так не считали.

См. также: