Что такое харизма и как церковь без нее обходится?

Программа Марины Лобановой

«Книжное обозрение»

Гость: Вячеслав Александрович Ячменик

Книга: Вячеслав Ячменик. «Духовные вожди». Понятие харизмы и фигуры религиозного лидерства в России начала XX в.

Передача 1

Эфир: 2 августа 2026 г.

АУДИО

Марина Лобанова:

Термин «харизма» (в истории, в экклезиологии) – это какая-то устоявшаяся реальность, которую так уже принято называть, или это просто характеристика качеств отдельного человека?

Вячеслав Ячменик:

Я думаю, что это основной вопрос, и прежде всего с ним мне как раз хотелось разобраться, когда я взялся за это исследование. Дело в том, что, действительно, есть такое обыденное представление о харизматичном человеке или харизме как качестве, способствующем притягательности человека. С другой стороны, для человека, который изучает Священное Писание, не секрет, что само это понятие используется в апостольских посланиях Нового Завета. Собственно говоря, как указывают некоторые исследователи, сам апостол Павел этот термин и изобрёл, в основу он взял слово «харис», благодать.

На русский язык греческое слово «харизма» переводится как «дар», в славянском – дарование, как правило. И вот когда апостол Павел пишет «ревнуйте о дарах духовных», он призывает нас ревновать о харизмах духовных. Но дело-то в том, что даже в самом тексте послания апостола Павла нет чёткой спецификации того, что такое харизма. Сам апостол Павел употреблял термин в отношении разных даров – дар чудотворения, дар пророчества, дар говорения на языках, дар предстоятельства (иерархическое служение). Судя по всему, дары различны, а апостол Павел хотел указать на то, что вся жизнь церковной общины направляется Святым Духом через дары благодати. И, собственно говоря, вся церковная жизнь состоит из пересечения и встречи этих разных харизм людей, из которых состоит церковная община.

И тут мы сталкиваемся с таким противоречием: как, идущую от апостола Павла (который использовал этот термин специально для того, чтобы обозначить жизнь первохристианской общины), мы получили сегодня харизму – личное качество, притягательность каких-то селебрити? Конечно, можно сказать, что это понятие в нашей культуре секуляризировалось, изменило свое значение. И вот это вот столкновение призвало меня к тому, чтобы разобраться с этим понятием, с его историей.

…

Я занимался очень богатым для русской церковной истории периодом конца XIX — начала XX века, эта точка в истории понятия стала точкой появления этого слова в русском языке, то есть его именно в это время начинают использовать. Мне было интересно разобраться, что люди вкладывали в это слово, какое значение оно для них несло. Вся книга изначально, по замыслу, была посвящена тому, чтобы восстановить представления людей XIX — начала XX века об этом слове, описать, в каком смысле они его использовали.

…

По ходу исследования стало понятно, что понятие харизмы было связано с представлением об определённом положении в церкви, и харизма давала тому или иному человеку власть внутри церковного сообщества, власть или авторитет.

Марина Лобанова:

Харизма – это, наверное, не единственное, но одно из того, что нашли наши соотечественники, чтобы противопоставить церкви как институту.

Вячеслав Ячменик:

Собственно говоря, для людей (для нас сегодня тоже) возникает такой вопрос, как управляется церковь. И вот люди на рубеже веков, XIX – XX, не все, конечно, но вот такая прослойка наиболее, может быть, активных мыслителей, они видели то, что церковь управляется вот такими бюрократическими механизмами. Мы сейчас не будем говорить, было ли это так на самом деле, потому что это вопрос отчасти бессмысленный, кто-то видел так, кто-то видел иначе, кто-то в самом бюрократическом аппарате не видел ничего плохого. Но период такого уже кризисного отношения к церкви, прежде всего со стороны интеллектуалов, которые прошли период ухода из религии, потом возвращения (можно вспомнить Сергея Николаевича Булгакова, ставшего священником, многих других), они, собственно говоря, уходили из этого «бюрократического аппарата», но после своего личного религиозного, церковного обращения они возвращались в церковь, но видели в ней только институциональный уровень. И, конечно, им хотелось что-то противопоставить вот этим обезличенным процедурам. Понятие харизмы позволяло обозначить такой уровень управления церковью, который действует не через какие-то обезличенные процессы, а именно через божественное присутствие. Бог даёт тому или иному человеку ту или иную харизму, и с помощью этой харизмы, исходя из своего личного побуждения, соотношения с этим даром, он так или иначе служит церкви.

А с другой стороны, известна критика, которая ещё восходит к эпохе Реформации, что «раньше было лучше», в апостольский век была наиболее идеальная церковной жизнь. Все жили одной душой, одним телом… А понятие харизмы отсылало к библейскому корпусу посланий апостола Павла и позволяло обозначить вот такую вот «живую жизнь» первоапостольской общины, которую в начале XX века церковные деятели хотели вернуть. Они понимали, что невозможно просто это скопировать, но они хотели, по крайней мере, в своих проектах реформирования церковной жизни, каких-то изменений. А мы же помним, что ещё в это время готовились к Всероссийскому собору. Как раз многие программы ваши посвящены обсуждению этой темы, приходскому вопросу и остальным вопросам церковной жизни. И вот это позволяло как бы соотнестись с этим идеалом, образцом апостольской эпохи, в том числе через понятие харизмы, которое полностью пронизывает церковную жизнь, церковное управление в те века. Поэтому да, оно привлекало очень сильно людей начала века.

Марина Лобанова:

Вот вы сейчас сказали слово «вернуть», то есть люди, которые обсуждают харизму в церкви (а ваша книга рассказывает, как эти обсуждения проходили, и не только в России, понятно, есть и предыстория некоторая в мировом христианстве), хотят ее «вернуть». А что значит «вернуть»? Разве это возможно в отношении вещи, которая сама по себе является даром Бога? Как можно вернуть себе дар Бога?

Вячеслав Ячменик:

Вопрос очень хороший, я пока отложу ответ на него – как вернуть дар Бога. В контексте моей книги речь идёт как раз про вторую часть названия, про фигуры религиозного лидерства.

…

Если мы откроем текст Нового Завета, книгу Деяний, мы увидим, что помимо апостолов в церковной жизни активную роль принимали пророки. Если мы откроем историю Византии, византийского монашества, и, собственно говоря, идти далеко не надо, можно открыть и историю русского монашества XIX века, мы увидим, что там есть фигуры старцев. И вот это набор разных фигур, в отношении которых они используют понятие харизмы. Они говорили: мы сейчас живём в такое переломное время, когда эти фигуры должны вернуться. Вот, например, Антон Владимирович Карташёв писал, что в церкви должно воскреснуть пророчество. Вот как оно было всегда в церкви, оно и сейчас должно быть.

Если мы более практично будем смотреть на все эти проекты, то мы сталкиваемся с тем самым вопросом, который вы задаёте: как можно вернуть дар Божий? Ведь вот эти все специфические служения, которые были в Новом Завете и вообще в церковной истории, они, если богословски смотреть, были даны Богом. И как отвечают на вопрос «а куда эти все служения ушли»? Отвечают, что они были необходимы для той эпохи, а для нашей эпохи они уже не нужны. Но люди начала XX века не совсем были согласны с этим. Они считали, что нужно создать определённое пространство церковной жизни, свободное, в котором эти фигуры сами по себе будут возникать. Не то, что они пытались взять и эти фигуры самостоятельно расставить, как на шахматной доске, а они считали, что вот таким образом должна измениться церковная жизнь, чтобы эти фигуры появились.

…

Мы уже сталкиваемся с таким кейсом, который свидетельствуют о каком-то напряжении. Но это не самый болезненный кейс. А самый болезненный был связан с возвращением в церковь интеллигенции церковной, которая считала, что вот есть церковная иерархия в Новом Завете, есть пророки, так кто же, собственно говоря, эти пророки? И вот многие русские интеллигенты считали, что возвращающаяся в церковь интеллигенция и является вот этим пророческим чином.

…

Марина Лобанова:

Из этого можно сделать вывод, что раз сегодня у нас такой жажды харизматического служения в церкви нет, какая была в начале XX века, перед Собором, перед эпохой новомучеников, то это тоже имеет большое значение. Мне почему-то кажется, что это должно быть связано с вниманием к святым, к святости и к новомученикам. Харизма и святость – как это связано? И собираетесь ли вы рассматривать харизму в отношении новомучеников? Скажем, не связан ли у нас низкий интерес к новомученикам (который неоднократно отмечался очень многими, и священники в проповедях говорят, что у нас в церкви  невысокая востребованность святости новомучеников) с экклезиологическим сознанием, с вопросом, который вы поднимаете вашим исследованием. Какое-то угасание интереса к харизматическому служению, особенно по сравнению с тем огнём, которым он горел в начале XX века.

Вячеслав Ячменик:

Про новомучеников тоже отдельно скажу, потому что это вторая область моих исследований. Ещё нет книги, но, надеюсь, когда-то будет. Что касается сравнения нас сегодня и нас 100 лет назад, нашей страны, то тут, конечно, интересный вопрос. Мне кажется, проблема не совсем в этом. Вот если мы сравним запрос на такое неинституциональное или, может быть, даже отчасти внецерковное лидерство или какую-то духовность, то мы, конечно, во многом превышаем в запросе на это.

…

А вот чем мы отличаемся? Запрос на такую харизматическую религиозность есть, но тогда были интеллектуальные ресурсы, которые могли перевести вот этот интерес в русло проблематики православия, православного богословия. Как-то осмыслить по-настоящему, без вот этих вот попыток «скопировать». … Сейчас у нас нет таких интеллектуальных ресурсов…

И в том числе своей книгой я хотел заново поставить этот вопрос – про значение харизмы для церковной жизни. Поэтому, наверное, речь не про то, что мы сейчас к этому интереса не испытываем, а что мы не имеем возможности как-то погружаться в эти темы, их корректно и наукообразно описывать, а потом переводить в язык церковной проповеди. Мне кажется, скорее, в этом проблема.

Марина Лобанова:

Даже вот хочется спросить: что ж такое-то, почему возможности-то нет? У нас же вроде бы всё есть: руки, ноги… Существа мы словесные, читать-писать умеем. В чём проблема?

Вячеслав Ячменик:

Тут сложно сказать, но мне кажется, что тот запрос на богословскую и религиозно-философскую мысль, который был в начале XX века, он совершенно несопоставим с нашим сегодняшним запросом. Вы знаете много свободных интеллектуалов, которые пишут огромнейшие тексты, посвящённые религиозной проблематике? Таких как Бердяев, Булгаков? «Смысл творчества» Бердяева, «Свет невечерний» Булгакова, «Столп и утверждение истины» Флоренского – эти тексты написаны не просто внутри своего академического сообщества, а для огромной аудитории, которая все эти тексты потребляла. Богословские журналы имели широчайшую подписку, они были востребованы не только внутри духовных академий. Было большое сообщество просто церковных людей, которые интересовались проблемами богословия. Запрос был намного шире и аудитория была намного шире, чем сегодня. Сегодня, наверное, нас это не так сильно интересует. Мне кажется, в этом дело, скорее, а не в том, что мы неспособны. Как Николай Никанорович Глубоковский писал, что вот, собственно говоря, как возникает богословие – должна быть школа научная, которая занимается научной разработкой богословских вопросов, должна быть аудитория, которая готова это воспринимать, и, наконец, должна быть нормальная церковная жизнь, которая соединяет эти вещи. Если всё это есть – живёт и богословие. Сейчас это только всё на этапе, видимо, возрождения. У нас есть церковная жизнь, но у нас нет такого количества учёных, и, более того, нет такого масштаба аудитории.

Марина Лобанова:

Насколько всё-таки вопрос о харизме – это спор о власти в церкви?

Вячеслав Ячменик:

У этой темы есть своя история, потому что вот в том контексте, который я исследовал, этот вопрос был вопросом о власти.  Я думаю, что это не было так для апостола Павла, и в этом, конечно, существенное отличие понятия харизмы в начале XX века и в первом веке. Там речь шла про логику устройства церковной жизни, а в начале XX века – о том, что харизма даёт определённый статус внутри церковного сообщества, возможность говорить, возможность что-то делать. И там это понятие несло такой именно властный акцент.

…

Они пытались эту проблему так или иначе снять. Не всегда это удавалось, но они пытались. Внутри православного богословия полностью убрал весь вот этот властный флёр вокруг харизмы только отец Николай Афанасьев в русском зарубежье. В работе «Церковь Духа Святого» и во многих других своих работах он попытался вернуться к апостольскому определению, внутри которого харизма предполагает не деление на тех, кто выше или ниже, а определённую логику устройства церковной жизни.

Марина Лобанова:

Это была первая часть беседы. Продолжим эту тему во второй передаче.