История книгопечатания. Идея накопления благодати

Программа «Архивная история»

Гость: Иван Михайлович Басов, кандидат исторических наук, научный сотрудник Санкт-Петербургского Института истории РАН

Тема: история раннего книгопечатания, часть 1

Эфир: 29 июня 2026 г.

АУДИО

Иван Басов:

Давайте рассмотрим историю раннего книгопечатания как совокупность жизненных сценариев книгопечатников – сценариев, которые вскоре сформировали индустрию, существующую по сей день, где роль и выбор отдельного человека проследить проблематично. Речь пойдёт о том, как эта индустрия, изменившая мир, вырастала из индивидуального предпринимательства и на каких основаниях существовала в первые полтора века своего развития. Рассмотрим судьбы людей и их творений, отражённые в документах и книгах.

Зачастую история книгопечатания сводится либо к библиографии, либо к книговедческому и библиотековедческому исследованию конкретной книги или коллекции, то есть акцент делается на материальной истории. Этот уклон вызван объективной проблемой: о сообществе книгопечатников сохранилось сравнительно мало документов, в то время как количество самих старопечатных книг значительно.

Целесообразно начать с истоков. Вопрос изобретения книгопечатания в Китае и Корее останется за рамками данного рассмотрения как отдельная обширная и сложная тема. Принципиально зафиксировать, что в Европе книгопечатание возникает независимо от восточноазиатской технологии и позже неё, а именно в середине XV века. В конце 1430-х – 1440-е годы Иоганн Гутенберг начинает эксперименты по созданию печатного станка, и не позднее 1452 года он создаёт работающий прототип, на котором приступает к изданию первой печатной книги – так называемой Библии Гутенберга.

Для судьбы этого изобретения исключительно важно происхождение и род занятий Гутенберга до 1452 года. Иоганн Генсфляйш (такова его настоящая фамилия) происходил из рода, относившегося к высшему слою купечества – патрициату, политической и экономической элите средневекового немецкого города Майнц. Его отец был золотых дел мастером и, в частности, выполнял заказы епископского монетного двора. Таким образом, семья была непосредственно связана с чеканкой монет и обработкой металлов. Первоначально этим же занимался и сам Иоганн: вероятно, он прошёл обучение и работал на отца. Навыки ручной работы, включая умение отливать формы и чеканить рельефные изображения по металлу, впоследствии сыграли ключевую роль в создании подвижных литер.

Второе важное обстоятельство биографии – наличие у Иоганна Гутенберга предпринимательского мышления. Он стремился создать крупный предпринимательский проект, основанный на технологическом ноу-хау – по современной терминологии, «перспективный стартап». До разработки печатного станка он упоминается в источниках в связи с основанием в 1430-е годы в Страсбурге товарищества по производству так называемых «паломничьих зеркал» (die Heiltumsspiegel). Это были небольшие металлические значки с зеркальной поверхностью, которые, согласно распространённому тогда суеверию, могли накапливать благодать от христианских реликвий. Гутенберг рассчитывал на этом веровании наладить массовый выпуск десятков тысяч медальонов из сплава свинца, олова и сурьмы. Он искал инвесторов, обещая выручку в размере две с половиной тысячи процентов, однако проект провалился: в связи с разразившейся чумой паломничество в Ахен прекратилось, и предприятие понесло убытки. Сведения об этом сохранились благодаря судебной тяжбе инвесторов.

Таким образом, книгопечатание стало вторым проектом Гутенберга, рассчитанным на получение значительных средств посредством массового производства. Следует подчеркнуть, что создание печатного станка представляло собой нетривиальную инженерскую задачу. До Гутенберга в Европе существовала ксилография – техника печати с цельных деревянных досок, на которых вырезались страницы текста и изображения. Однако этот метод был трудоёмким и медленным, так как доску для каждой новой страницы необходимо было изготавливать заново. Суть изобретения Гутенберга заключалась в создании станка с прессом и кареткой для подачи листов, а также отдельных металлических литер, которые можно было многократно компоновать в слова и строки, а после печати разбирать и использовать вновь. Эта технология значительно ускорила и удешевила процесс создания книг.

Революционность изобретения Гутенберга стала общепринятым представлением; само словосочетание «революция Гутенберга» для обозначения фундаментальных культурных изменений, принесённых печатью, закрепилось в историографии ещё во второй половине XX века. Здесь обнаруживается влияние формационного мышления, однако следует отметить, что прорывной характер технологической новинки осознавался и современниками Гутенберга в середине XV века.

Энеа Сильвио Пикколомини, будущий Папа Пий II, в письме епископу Хуану Карвахалю в 1455 году восторженно сообщал, что видел страницы свежеотпечатанной Библии Гутенберга, и выражал желание приобрести экземпляр, но, вероятно, не сможет, так как весь тираж был раскуплен ещё до завершения печати. Это свидетельствует об ажиотаже вокруг новинки.

Современников впечатляли масштаб и скорость печати. Тираж в 100-200 экземпляров, ничтожный по современным меркам, воспринимался как чудо. Гуманист Леон Баттиста Альберти в 1466 году отмечал, что стал свидетелем нового немецкого изобретения, позволяющего трём людям за сто дней произвести двести экземпляров книги.

Для всех причастных к культуре письма в XV веке сразу стало очевидно, что новая технология значительно экономит силы и время на изготовление книги. Ручное переписывание – процесс кропотливый, долгий и изматывающий. Работа в типографии – также тяжёлый ручной труд, но его производительность в сотни раз выше: пока переписчик в скриптории изготавливает один рукописный кодекс, в типографии может быть отпечатан целый тираж.

Эта особенность печатной книги повлияла на её цену. Книгопечатание стремительно распространилось по Европе, росли тиражи, однако рост читательской аудитории и образованности был значительно более медленным и нелинейным. По законам спроса и предложения цены на издания резко упали. Исследования последних лет по истории экономики показывают, что за первые 30 лет существования технологии цены на печатные книги снизились на 80%. Впоследствии падение замедлилось, но оставалось монотонным. За XVI век цены снизились ещё более чем в 10 раз. Это не означает, что книги стали дёшевы, но они перестали стоить состояние. В начале XV века рукописная книга могла стоить как земельный надел. В XVI веке книга стоила значительно меньше, но всё ещё весомо – например, по средней цене печатной книги можно было приобрести новые простые ботинки.

Удешевление, ускорение и увеличение масштабов производства книг сразу были отмечены современниками и стали поводом для восторгов и надежд, поскольку книга становилась доступнее широким кругам. Гуманистически мыслящие люди видели в печати возможность транслировать знание и ценности Возрождения; религиозно мыслящие – эффективный инструмент миссионерства. Эти надежды и планы звучат уже в XV веке, хотя в полной мере они начинают сбываться в следующем столетии. В XVI веке идея утверждения через печать правильных взглядов укореняется настолько, что книгопечатники в предисловиях часто мотивируют свою деятельность служением «общему благу», «для всех людей», «для улучшения и исправления нравов», «для славы Господней». В частности, Иван Фёдоров в послесловии львовского издания Апостола 1574 года сравнивает свой труд с посевной, утверждая, что сеет по вселенной духовные семена. Другой книгопечатник Польского королевства – Флориан Унглер – помещает в издание посвящённое ему стихотворение, где сравнивается с виноделом, разливающим вино по бутылкам и распространяющим его по миру, стяжая славу своей стране. Подобный пафос тиражирования и общего блага в раннем книгоиздании широко распространён и происходит из синтеза гуманизма, христианского миссионерства и предпринимательских основ книгопечатания. Последнее необходимо подчеркнуть, поскольку адресатами этих деклараций часто были инвесторы, меценаты, патроны и другие представители власти, вкладывавшие средства в издательские предприятия.

Однако оптимистическому взгляду противостоял заметный скепсис. В историографии иногда встречаются утверждения, что Церковь как консервативная сила противостояла печати или что работники скрипториев активно выступали против печатников, громили типографии. Это не соответствует действительности. Отношения между переписчиками и печатниками действительно могли быть сложными, но скриптории и типографии веками сосуществовали параллельно. Так же и с Церковью: да, церковные институты стремились контролировать и цензурировать печать, но это не препятствовало им с надеждой и большими планами взирать на книгопечатание и активно его использовать. Книгопечатание не вызывало того отторжения индустриального процесса, которое известно по технопессимистам Нового времени – луддитам, анархистам XX века и т.д. Практически не было страха перед инфляцией знания и эстетики – это сожаления более позднего времени. Известный эпизод из романа Гюго «Собор Парижской Богоматери», где архидьякон Клод Фролло с сожалением говорит, что книга убьёт собор, выражает идеи XIX века. Реальный Клод Фролло в XV веке был бы в восторге от книгопечатания. Скепсис по отношению к печати не воплощался в страхе исторического прогресса, идеи которого тогда не существовало.

Скепсис воплощался в критике предпринимательских основ книгопечатания. Многие авторы, находя ошибки в своих изданных текстах, сталкиваясь с печатью без их ведома или с некачественной продукцией, заключали, что книгопечатники гонятся лишь за наживой. Скептики противопоставляли «старые добрые рукописные книги, выверенные и качественно написанные от руки», «расплодившимся печатным книгам, в которых множатся ошибки из-за страсти печатников к прибыли». Это необоснованно – в рукописном кодексе ошибок зачастую не меньше, а то и больше, чем в печатной книге. Однако скептики воспринимали как недостатки те особенности печати, которые оптимисты преподносили как преимущества: ускорение производства, масштаб и относительную дешевизну продукта, что, по их мнению, ведёт к снижению качества и обогащению печатника.

В 1492 году аббат бенедиктинского монастыря в Шпонхайме Иоганн Тритемий написал полемический труд «Похвала писцам», в котором отстаивал идею, что печатники думают лишь о прибыли и тиражах, тогда как монахи-скрипторы трудятся тщательно и добросовестно, создавая книги для вечности. Скепсис также касался нового носителя – бумажной печатной книги, долговечность которой вызывала сомнения, в отличие от проверенных веками пергаменных рукописей.

Скепсис порождался и различиями в интеллектуальном уровне авторов и книгопечатников. Первые – авторы и заказчики – относились к интеллектуальной элите, людям пера и науки, тогда как вторые были людьми ручного труда, купцами и ремесленниками. Известны комментарии интеллектуалов о недалёкости и необразованности некоторых печатников, неспособных правильно прочитать латинский или греческий заголовок. Это отношение к издателям как к торговцам и ремесленникам от мира высоких материй сохранилось и впоследствии, сложившись в своего рода иерархию людей книги. Швейцарский учёный-медик Теодор Цвингер (который сам подрабатывал корректором в типографии) во второй половине XVI века составил иерархическую классификацию работников интеллектуальной сферы, поместив издателей и типографов на нижние этажи пирамиды – ниже писцов и корректоров.

При этом в XV-XVI веках значительное число книгопечатников имело хорошее образование и училось в университетах. Существует малоубедительная гипотеза об обучении Ивана Фёдорова в Краковском университете, однако факт, что в XVI веке в этом университете училось пять других книгопечатников Польского королевства, а также несколько человек в иных европейских университетах. Франциск Скорина – печатник-просветитель из Великого княжества Литовского, впервые напечатавший текст на белорусском изводе церковнославянского, учился сперва в Краковском, а затем в Падуанском университете, получив степень доктора медицины. Скорина, хотя и был сыном полоцкого купца, стал учёным-гуманистом; его, как и ряд других книгопечатников, в историографии принято рассматривать именно как гуманиста. Из этого ряда наиболее выделяются венецианский печатник Альд Мануций, открывший европейскому читателю древнегреческую литературу, и базельский печатник Иоганн Фробен, чья типография стала площадкой для трудов Эразма Роттердамского, Томаса Мора и других литераторов Северного Возрождения. Подобные высокообразованные книгопечатники не противопоставлялись гуманистам, а были частью этого сообщества, поддерживая постоянный контакт с учёными и литераторами. Таких издателей превозносили. Например, поэт Себастьян Брант, автор сатирической поэмы «Корабль дураков», печатал её и другие сочинения в типографии базельского издателя Иоганна Бергманна фон Ольпе. Брант активно сотрудничал и был интеллектуальным собеседником фон Ольпе. Когда Брант пишет поэму «Похвала превосходству искусства книгопечатания», посвящённую потенциалу технологии в деле распространения знаний и Слова Божьего, он посвящает её именно фон Ольпе, своему издателю. В архиве СПбИИ РАН в коллекции Н.П. Лихачёва содержатся два письма 1490-х годов, адресованных фон Ольпе Себастьяну Бранту. Тон переписки свидетельствует об отношениях, выходящих за рамки формальной коммуникации издателя и автора. Письма фон Ольпе также написаны вычурным гуманистическим курсивом, что говорит о его глубокой погружённости в эту культуру.

Письмо базельского книгопечатника Иоганна Бергмана фон Ольпе немецкому писателю-гуманисту Себастьяну Бранту. 1494 г. // Архив СПбИИ РАН. ЗЕС. Колл. 28. Карт. 397. Д. 21. Л. 1.

Для ранних книгопечатников связь с интеллектуалами была крайне важна. С представителями академического сообщества работали не только ведущие печатники, но и предприниматели меньшего масштаба, поскольку это были и авторы, и основная читательская аудитория. Университеты часто заказывали печать сочинений профессоров, учебных пособий, словарей и т.д.

Академия в широком смысле была одним из трёх основополагающих институтов, на которые ориентировались книгопечатники при выборе того, что, как и в каком количестве издавать. Двумя другими институтами были светская и церковная власти, о чём будет сказано отдельно.