Надо строить отношения со злом

Лекторий радио «Град Петров»

«ЩЕДРАЯ СРЕДА»

Марина Валентиновна Михайлова

ПУШКИН И ЗЛО

26 февраля 2025 г.

АУДИО + ТЕКСТ

 

Марина Михайлова:

 

Мы с вами понимаем, что зло в самых разных видах, начиная от каких-то телесных немощей и кончая вселенскими катастрофами, это часть нашей жизни, и поэтому с ним надо как-то строить отношения.

По-разному люди это делают. Есть люди, которые борются со злом и всю свою жизнь кладут на борьбу со злом. Ну, они, конечно, по-своему очень правы. Есть другие люди, которые предпочитают его не замечать, ну, делать вид, что и зла-то никакого не существует. По этому поводу Льюис когда-то сказал в «Письмах Баламута», что лучшая уловка мерзейшего отца нашего, говорит один бес другому, заключается в том, что он убедил людей в том, что его нет. В какой момент сатана получает полный простор для действий? В тот момент, когда он убеждает нас, что его не существует. А кого нет, тот может делать безнаказанно всё что угодно. И не к кому предъявить претензии. То есть это вот другая такая тактика – делать вид, что никакого зла не существует.

Но есть ещё и другие варианты. И меня Пушкин интересует именно как учитель жизни. … Потому что Пушкин как мастер жизни чрезвычайно привлекателен.

И вот я сегодня предлагаю нам с вами немножечко подумать вот об этой проблеме: как Пушкин строит свои отношения со злом. Мне кажется, что это очень актуально.

…

См. также:

«Забота о справедливости налогов или о прекращении войны – и человек попадает под иго сатаны. Спорить в парламенте или миротворчествовать – зависеть от князя мира сего

Права и свободы – это же основа либерально-демократического дискурса. Но для Пушкина эти игрушки демократии не интересны

«Я не ропщу о том, что отказали боги…», смотрите, ропот – это слово из религиозной речи, и дальше Пушкин говорит «отказали боги», это намёк на то, что искать земной власти и ставить свою жизнь в зависимость от мирской свободы – это язычество… а спорить, мешать воевать – всё это проявления силы и власти»

Программа Марины Михайловой «10 минут с Пушкиным»

 

История – это совокупность рассказов, ни один из которых не может считаться до конца и полностью достоверным. Это свидетельства, каждое из которых ограничено, где-то оно значимо, где-то и нет.

…

И Пушкин пытается нам дать почувствовать, что когда мы имеем дело с исторически конкретным страданием, разрушением, проявлением каких-то очень мощных деструктивных сил, которые на персональном уровне однозначно зло для нас, – на уровне мета-персональном мы никогда не можем с окончательной уверенностью сказать: это добро или это зло.

Это действие Бога в истории. Но каков его знак – положительный или отрицательный? Для нас это не постижимо.

И вот тут я, конечно, должна вспомнить страшное и очень мудрое стихотворение Максимилиана Волошина, по-моему, двадцать первого года стихи, под названием «Северовосток», помните, где он там «мрак разведок, ужас чрезвычаек» и то, и сё и двадцать пятое… То есть он рассказывает о страшном триумфальном шествии зла по России, которое поддерживают и осуществляют и красные и белые – они друг друга резали, вешали одинаково, с большим энтузиазмом. И в конце он говорит: «лютый ветр полярной преисподней, Божий бич, приветствую тебя!» И в этот момент ты вдруг начинаешь, ну, как ни странно, чувствовать себя лучше. Потому что тебе показали какую-то страшную историю про зло, но в конце ты увидел человека, который не просто раздавлен этим злом, а он внутренне склоняет голову перед непостижимой, очень страшной, очень горестной, но всё-таки Божьей волей: «жгучий ветр полярной преисподней, Божий бич, приветствую тебя!» Это очень пушкинская интонация. Мы к этому ещё вернёмся.

…

Максимилиан Волошин

СЕВЕРОВОСТОК

Расплясались, разгулялись бесы

По России вдоль и поперек —

Рвет и крутит снежные завесы

Выстуженный Северовосток.

…

В этом ветре — гнет веков свинцовых,

Русь Малют, Иванов, Годуновых,

Хищников, опричников, стрельцов,

Свежевателей живого мяса —

Чертогона, вихря, свистопляса —

Быль царей и явь большевиков.

…

Сотни лет тупых и зверских пыток,

И еще не весь развернут свиток,

И не замкнут список палачей,

Бред Разведок, ужас Чрезвычаек —

Ни Москва, ни Астрахань, ни Яик

Не видали времени горчей.

Бей в лицо и режь нам грудь ножами,

Жги войной, усобьем, мятежами —

Сотни лет навстречу всем ветрам

Мы идем по ледяным пустыням —

Не дойдем… и в снежной вьюге сгинем

Иль найдем поруганным наш храм —

Нам ли весить замысел Господний,

Все поймем, все вынесем любя —

Жгучий ветр полярной Преисподней —

Божий Бич! — приветствую тебя!

1920

…

Описывая времена Ивана Грозного, почему Пушкин выбирает слово кромешник, если опричник точно так же ритмически подходит? Но Пушкину нужно это словечко кромешник для того, чтобы перейти от темы исторического зла к злу уже вселенскому, такому метафизическому. Понятно, что это от слова «кроме» и это то же самое, что опричник. Вы помните, что были земства и была опричнина, то есть те земли, которые принадлежали лично царю, и вот там-то как раз и были эти самые кромешники-опричники, то есть люди бедные, неродовитые, очень часто безземельные, какие-нибудь младшие дети в каких-то семьях, и совершенно лишённые всяких иных критериев, кроме личной преданности царю. То есть это были страшные люди, потому что у них не было никакого закона, кроме слова Ивана Грозного. И Пушкин вот это слово кромешник использует ещё, между прочим, в «Борисе Годунове», там летописец рассказывает о том, как царь, устав от своих государственных трудов, в том числе и от казней, устраивает такие псевдомонашеские бдения. Вот «царь Иван искал успокоенья в подобии монашеских трудов», вот здесь важно слово подобие, то есть подобие может быть карикатурой. «Его дворец, любимцев гордых полный, монастыря вид новый принимал, кромешники в тафьях и власяницах послушными являлись чернецами, а грозный царь игуменом смиренным». И вот это интересный момент, потому что в этом можно усмотреть такое глумление над святыней, ну почти кощунственное, когда разбойники и кровопийцы изображают из себя монахов, а царь, главный инициатор всего этого кровопийства, он игуменом является смиренным. Ну, он побудет игуменом, потом всё это снимет, сложит в сторонку и опять возьмётся за своё. Но самое-то интересное, что чистый сердцем пушкинский монах Пимен судит по-другому, он в этом не видит никакой кощунственной пародии, а он, наоборот, говорит, что вот у царя-то было в сердце что-то прекрасное. «Да ниспошлёт Господь любовь и мир его душе, страдающей и бурной».

…

Александр Пушкин

 

Какая ночь! Мороз трескучий,

На небе ни единой тучи;

Как шитый полог, синий свод

Пестреет частыми звездами.

В домах все темно. У ворот

Затворы с тяжкими замками.

Везде покоится народ;

Утих и шум, и крик торговый;

Лишь только лает страж дворовый

Да цепью звонкою гремит.

И вся Москва покойно спит,

Забыв волнение боязни.

А площадь в сумраке ночном

Стоит, полна вчерашней казни,

Мучений свежий след кругом:

Где труп, разрубленный с размаха,

Где столп, где вилы; там котлы,

Остывшей полные смолы;

Здесь опрокинутая плаха;

Торчат железные зубцы,

С костями груды пепла тлеют,

На кольях, скорчась, мертвецы

Оцепенелые чернеют…

…Кромешник удалой.

Спешит, летит он на свиданье,

В его груди кипит желанье,

Он говорит: «Мой конь лихой,

Мой верный конь! лети стрелой!

Скорей, скорей!..» Но конь ретивый

Вдруг размахнул плетеной гривой

И стал. Во мгле между столпов

На перекладине дубовой

Качался труп. Ездок суровый

Под ним промчаться был готов,

Но борзый конь под плетью бьется,

Храпит, и фыркает, и рвется

Назад. «Куда? мой конь лихой!

Чего боишься? Что с тобой?

Не мы ли здесь вчера скакали,

Не мы ли яростно топтали,

Усердной местию горя,

Лихих изменников царя?

Не их ли кровию омыты

Твои булатные копыты!

Теперь ужель их не узнал?

Мой борзый конь, мой конь удалый,

Несись, лети!..» И конь усталый

В столбы под трупом проскакал.

1827 г.

 

Смотрите, как он говорит про звёздное небо: «как шитый полог, синий свод пестреет частыми звездами». То есть получается, что небо не открывает всякие тайны, а, наоборот, небо закрывает: «Как шитый полог, синий свод пестреет частыми звездами».

…

Один из самых ярких моментов, когда Пушкину приходится весьма конкретно решать вопрос о собственных отношениях со злом, это, как он пишет: в наших краях появилась холера морбус, премиленькая особа. То есть приходит эта холера Морбус как персона, с которой надо как-то… к которой надо как-то отнестись. И Пушкин пишет у себя в Болдине «Пир во время чумы», и там есть вот эта песня Председателя.

 

Председатель

(поет)

 

Когда могущая Зима,

Как бодрый вождь, ведет сама

На нас косматые дружины

Своих морозов и снегов, —

Навстречу ей трещат камины,

И весел зимний жар пиров.

Царица грозная, Чума

Теперь идет на нас сама

И льстится жатвою богатой;

И к нам в окошко день и ночь

Стучит могильною лопатой….

Что делать нам? и чем помочь?

Как от проказницы Зимы,

Запремся также от Чумы!

Зажжем огни, нальем бокалы,

Утопим весело умы

И, заварив пиры да балы,

Восславим царствие Чумы.

Есть упоение в бою,

И бездны мрачной на краю,

И в разъяренном океане,

Средь грозных волн и бурной тьмы,

И в аравийском урагане,

И в дуновении Чумы.

Все, все, что гибелью грозит,

Для сердца смертного таит

Неизъяснимы наслажденья —

Бессмертья, может быть, залог!

И счастлив тот, кто средь волненья

Их обретать и ведать мог.

Итак, — хвала тебе, Чума,

Нам не страшна могилы тьма,

Нас не смутит твое призванье!

Бокалы пеним дружно мы

И девы-розы пьем дыханье, —

Быть может… полное Чумы!

 

Входит старый священник.

 

Вот для нас что важно, вот то же самое, что и в кромешнике – связь очень парадоксальная, но всё-таки связь зла и красоты. Для Пушкина это тема, потому что он всё время подчёркивает, что никакой ужас, происходящий в человеческом мире, не отменяет существование красоты. Что красота – это нечто неустранимое: только что были казни, однако небо всё равно развернуло свой узорный полог над этой Москвой. Или как в  «Медном всаднике» он говорит, что багряницей уж покрыто вчерашнее зло, да, то есть только что был этот страшный день, тьма народу погибла, утонула, а солнце встало как обычно, и так же красиво, как было вчера.

…

То есть не то чтобы Пушкину было всё равно, где добро и где зло, он как раз считал, что надо различать, но он понимал, что вот за этими страшными всякими вещами, которые мы переживаем постоянно, находится какая-то неколебимая гармония бытия. Семён Франк говорит, что Пушкин всё время… ну, он подвижник, не только потому, что он написал великие стихи, но ещё и потому, что он всё время совершал вот это усилие проникновения на ту глубину бытия, где уже ничего ужасного не происходит, где только Бог и человеческое сердце. И это помогало Пушкину жить и сохранять способность творить. Потому что он не разрушался, встречаясь со злом лицом к лицу, а он становился только лучше и сильнее.

…более того, он признаёт, что вот это зло, царица грозная чума, она может быть посланницей Божьей, хотя бы потому, что она нам открывает ворота вечности. Мы не можем войти в вечность иначе, чем пройдя через вот эти узкие врата страданий и смерти. И Пушкин говорит, что кто знал вот этот ужас, тот счастлив (кто средь волнений их обретать и ведать мог), то есть человек не закрылся, а он встретил ужас лицом к лицу, и он ещё попытался понять, что Господь Бог ему через это дело говорит.

…

То есть получается, что Пушкин нам говорит: да, действительно, присутствие зла в мире это непостижимая божественная тайна, и мы можем тут только догадываться про бич Божий, про там какие-то метафизические тонкости… Но когда мы находимся на уровне отношения человека с человеком, мы точно знаем, где добро, где зло, потому что сохранить человеку жизнь, дать ему хлеба, дать ему надежду, посочувствовать ему – это добро, а унизить человека, оскорбить его, лишить его жизни и радости – это зло. И вот Пугачёв и Петруша беседуют и Пугачёв говорит: «Слушай, – сказал Пугачев с каким-то диким вдохновением. – Расскажу тебе сказку, которую в ребячестве мне рассказывала старая калмычка. Однажды орёл спрашивал у ворона: скажи, ворон-птица, отчего живёшь ты на белом свете триста лет, а я всего-навсего только тридцать три года? – Оттого, батюшка, отвечал ему ворон, что ты пьёшь живую кровь, а я питаюсь мертвечиной. Орёл подумал: давай попробуем и мы питаться тем же. Хорошо. Полетели орёл да ворон. Вот завидели палую лошадь; спустились и сели. Ворон стал клевать да похваливать. Орёл клюнул раз, клюнул другой, махнул крылом и сказал ворону: нет, брат ворон, чем триста лет питаться падалью, лучше раз напиться живой кровью, а там что бог даст! – Какова калмыцкая сказка? – Затейлива, – отвечал я ему. – Но жить убийством и разбоем значит по мне клевать мертвечину. – Пугачев посмотрел на меня с удивлением и ничего не отвечал».

Когда Пушкин смотрит на мир, на природу, где шторм какой-нибудь вот взял и потопил корабли… Были ли хуже эти корабельщики каких-то других? Не были. Ну, как Господь говорит – не думайте, что те люди, на которых упала башня… были грешниками, не были, просто так получилось, а почему – это нам неведомо и знать не нужно. То есть Пушкин, с одной стороны, вот перед лицом этого грозного бытия, которое являет себя как страшная тайна, он предлагает нам как-то мужественно не отчаиваться, да, и не унывать, и не делать легкомысленных выводов. А лучше задавать вот эти великие вопросы: кто тебя послал? ты пришёл свершить добро или зло?

А вторая история – это история про человека и человека. Франк пишет, что Пушкин всегда заставляет читателя если не любить, то сочувственно понимать любого героя, даже Пугачёва-злодея, даже Германа мрачного и безумного… Ну, правда, единственное исключение – это Мазепа, потому что он многократный предатель, он предал своего друга, у которого украл девочку, да, он предал царя, которому клялся в верности, всех, кому… Это редкое, редкое исключение.

Но это очень редкий случай, а в основном у Пушкина все заслуживают сочувствия.

Есть такое стихотворение – «Герой». Пушкина за это стихотворение либерально настроенная интеллигенция очень клеймила, они говорили, что это низкопоклонство.

Пушкин пишет стихотворение, где вспоминает историю про посещение чумного госпиталя Наполеоном. Но если мы почитаем с вами историю Наполеона, то мы увидим, что эта история невероятно интересна, потому что там были биографы, которые говорили, что Наполеон предлагал отравить всех своих солдат, которые заразились чумой, другие биографы говорят – нет, этого не было, он на такую подлость был не способен, третьи говорят – да он вообще посетил чумной госпиталь и там за руку здоровался со своими больными солдатами, четвёртые говорят – ну, может, он в госпитале и был, но держался от них на расстоянии. Пушкин всё это знал. И Пушкин понимал вот что: человеческие мнения и средства массовой информации, и просто вот всякие наши впечатления от жизни – они никогда не сойдутся. То есть про любого человека, не только про великих, про Ивана Грозного и Наполеона, но про вас, про меня можно сказать 120 всяких вещей, из которых одни будут прекрасными, а другие будут просто, ну, клеймом. И задача наша, когда мы сталкиваемся вот с этим огромным спектром мнений, высказываний, заключается в том, чтобы судить о человеке по правде Божьей. А как Бог о нас судит? А он всегда самое лучшее о нас помнит. Как вот эта история про смоковницу: я видел тебя под смоковницей. Когда Нафанаил говорит: да не пойду я к этому Иисусу, что может быть хорошего из Назарета… А потом они встречаются и Иисус говорит, что ты хороший человек, ты израильтянин, в котором нет лукавства. Он говорит: откуда ты знаешь? – А я видел тебя под смоковницей.

То есть он только что про Иисуса сказал довольно уничижительно и оскорбительно, но Иисус говорит, что это не важно, а важно то, что он когда-то под смоковницей помолился Богу, и что-то с ним произошло хорошее, и вот я это, говорит Бог, возьму в зачёт. И Пушкин нам предлагает то же самое. Он к этому стихотворению «Герой» делает эпиграф евангельский «Что есть истина?» И в этом стихотворении он говорит свои великие слова: «Тьмы низких истин мне дороже нас возвышающий обман». То есть пусть я даже обманусь и подумаю о человеке гораздо лучше, чем он есть, но это лучше, чем я буду по крохам собирать гадости про кого-то и говорить – вот он такой, вот он сякой, вот он двадцать пятый. То есть Пушкин нам даёт вот эту удивительную какую-то человеческую перспективу мужественно взглянуть в грозный лик бытия, признать, что зло существует, и что его конечная причина непостижима совершенно, и что мы никогда не можем поставить вот эту этикетку «зло» или  «добро» ни на что.

…

Понимаете, философия должна быть конкретной. Если философия – это много таких страниц каких-то даже очень хитросплетенных и изящных рассуждений, но в финале я не знаю как мне лично поступать, то, ну, тоже хорошо, но бесполезно довольно-таки. А философия Пушкина – это конкретная практическая философия. Он всегда нас не оставляет без такого отеческого наставления, которое при этом выражено не директивно, а он просто нам показывает, как можно, как красиво и как некрасиво.

…

Я не могу никак забыть одну историю, которая, ну, как-то, чем больше времени проходит, тем больше я её вспоминаю. Мы однажды были, это было ещё 100 лет назад, когда наша экскурсионная служба радио «Град Петров» делала паломничества в Израиль. Некоторые даже, может, бывали из вас там с нами. И вот мы приехали в Израиль, а там есть в Старом городе австрийский хоспис, в котором очень хорошая такая маленькая кофейня, и мы туда пришли, и там так уютно, такой кофе по-венски там, какой-то нам выдали штрудель, там вот мы сидим и вдруг один наш паломник говорит такие слова. Он говорит: представляете, а вот этот самый мальчик, Адольф Шикльгрубер – он тоже когда-то также сидел с мамой в кофейне и они пили кофе со сливками… Ну, сначала я не поняла, к чему это он, ну, Гитлер он и есть Гитлер, чего тут рассуждать. А потом я вдруг подумала: а действительно, а ведь любой человек в какой-то момент бывает хорош, и где вот та точка, в которую вдруг в нём начинают расцветать и укрепляться, укореняться вот эти семена зла? Ну, то есть нет такого человека, который был бы злодеем от первого вздоха до последнего, таких не бывает. Это первое. А второе… а вторая вещь, она вот ещё в чём заключается: а откуда я знаю, как Бог смотрит на этого злодея? Вот у владыки Антония Сурожского в последних беседах есть очень такое богословски, мне кажется, дерзновенное размышление о том, что мы не знаем, как встретились Господь и Иуда, и, может быть, Иуда, который был потрясён своим предательством настолько, что он не смог больше жить, может быть, он получил принятие и прощение от Господа раньше, чем мы об этом можем помыслить. То есть владыка Антоний говорит, что для нас это должно быть тайной, а не моралистическим примером («будь как Пётр, не будь как Иуда»). Но сколько здесь людей на земле, которые кого-то предали и живут себе спокойненько, а Иуда не смог жить, так жгуче было для него это предательство, да, такой болью оно в нём отзывалось.

…

Ну, вот если у Пушкина были какие-то вольные и невольные грехи, то один из них – это «Моцарт и Сальери». … Я помню, как меня поразили ребята наши из «Читательского клуба», когда они стали прямо вот активно сочувствовать Сальери и троллить Моцарта, и говорить о том, что Моцарт его провоцирует всё время, он ведёт себя как такое существо, ну, чуть ли не инфернальной природы. Что бедный Сальери сталкивается с ситуацией, которая превосходит его человеческие возможности. Потому что нет правды на земле и правды нет и выше. То есть, конечно, нам хочется прочитать: это про то, что вот есть светлый гений Моцарта и есть ремесленник, которому зависть там всё затмила. Но так не получается, потому  что текст даёт возможность для разных всяких прочтений, и тогда нам придётся всё-таки как-то признать внутренне, что все «Маленькие трагедии» Пушкина, действительно, исследуют природу зла, которое касается человека. То есть зло отдельно, а человек отдельно.

То есть всегда нужно отличать какого-то демона, ну, например, демона зависти, который может очень сильно овладеть человеком и прямо вот искажать его поступки и его внутренний мир. И самого этого человека. Потому что в чем-то Сальери очень трогателен, вот этот его дух служения, да, его эта верность музыке. Вообще, он любит музыку, он её понимает как никто. И сам Моцарт его же тоже возводит вот в этот ранг единого прекрасного жрецов.

…

Или какой-нибудь скупой рыцарь. Ну, вот когда читаешь про этого скупого рыцаря – и видишь в нём прямо шекспировское величие, он шекспировский злодей, когда он говорит – «всё подвластно мне», но я не буду эту власть использовать, потому что как бы тайная у меня власть, молчаливая, вот я знаю, что я могу купить всё, что угодно, но я надену свой драный кафтан и буду в нём ходить. Потому что я не так мелок, как эти все легкомысленные люди. То есть, получается, что для Пушкина злодей – это всегда тот, кто больше своего злодейства.

…

Пушкин ведь ещё такой усердный читатель Карамзина, кроме всего прочего. А у Карамзина история рассказана в такой модальности вероятности. Он как хороший писатель, хороший историк – не даёт нам единственного (жёсткого) утверждения, он просто рассказывает версии, которые были у современников.

…

У меня больше вопросов к господину Минкину и его книге «Немой Онегин», которая просто не выдерживает никакой профессиональной критики, потому что там человек цитирует удобный кусочек, например, из фразы, что меняет её смысл. Он просто не очень хорошо ориентируется в материале и делает ещё к тому же какие-то скандальные всё время выводы. Ну то есть там основная идея в том, что Пушкин был отличный пацан. Он не был классиком занудным и аристократом, а был такой вот свой парень. Но он не был, точно можно сказать, что не был. Что гусь свинье не товарищ.

…

В зрелые годы Пушкин пришёл к мысли о том, что цензура какая-то нужна, потому что иначе этот мир превратится, собственно, в то, во что он превратился сейчас. Да, потому что все говорят, что хотят. Уже для этого даже совершенно неважно, что нам разрешает и не разрешает цензура, потому что ты не можешь это сказать в центральной газете – да ты напишешь в каком-нибудь интернете и все прочитают. Это вот такое море абсолютно безответственных высказываний. Есть такая песенка у Псоя Короленко… такая страшная песня под названием «Маруся сидела, сидела и пела». И дальше перечисляется всё, что пела Маруся, и Муся, и Дуся, и Нюся, и Куся, и Стас и Илья, а с ними и ты, а с тобою и я. Это вот это поле интернетных высказываний, где любая Маруся будет петь всё, что ей придёт в голову, потому что у нас считается, ну, у нас же эпоха демократии, толерантности и всяких свободных мнений. А то, что эти мнения переходят иногда в абсурд?

…

Самая радикальная позиция по отношению ко злу была у кого? У Господа нашего Иисуса Христа. И он пал добровольной жертвой зла. Помните, когда Пётр вытаскивает свой меч, Господь говорит – прекрати. И мы же празднуем Пасху как победу, хотя это событие довольно страшное. То, как Иисуса распяли – это видели все. То, как он воскрес – это видели только избранные ученики.

Нас, конечно, всех ждёт один и тот же финал, и этот финал довольно печальный. Но при этом… Мы все, конечно, помрём, но мы по-разному это сделаем. То есть кто-то это сделает, проклиная весь белый свет и отравляя последние дни своим близким, а кто-то это сделает со смирением и с каким-то внутренним теплом.

…

Пушкина вполне устраивал вот этот спокойный мещанский удел – дети, внуки, тихая жизнь в деревне, ему это было хорошо. Но так не получилось, получилось по-другому. Но он выбрал наилучшее из возможного, когда выбора уже не было никакого, он выбрал достойную смерть. И потом, вообще некоторые думают, что он надеялся, что они там ранят друг друга, их накажут, Дантеса отправят подальше, а его в деревню, в ссылку, и вот там-то он заживёт, с Наташей, с детьми, в Михайловском, всё будет как надо. Но так не получилось.

Красивое стихотворение у Окуджавы, про то, что Александру Сергеевичу хорошо, ему прекрасно, ему было за что умирать…

Булат Окуджава

 

СЧАСТЛИВЧИК

 

Александру Сергеичу хорошо!

Ему прекрасно!

Гудит мельничное колесо,

боль угасла,

баба щурится из избы,

в небе — жаворонки,

только десять минут езды

до ближней ярмарки.

У него ремесло первый сорт

и перо остро.

Он губаст и учен как черт,

и все ему просто:

жил в Одессе, бывал в Крыму,

ездил в карете,

деньги в долг давали ему

до самой смерти.

Очень вежливы и тихи,

делами замученные,

жандармы его стихи

на память заучивали!

Даже царь приглашал его в дом,

желая при этом

потрепаться о том о сем

с таким поэтом.

Он красивых женщин любил

любовью не чинной,

и даже убит он был

красивым мужчиной.

Он умел бумагу марать

под треск свечки!

Ему было за что умирать

у Черной речки.

1967 г.

 

Он наш всеобщий дедушка, можно сказать. И в этом смысле он своей смертью обрёл вечную жизнь.