6+

Жила-была одна баба — текст

Именно сейчас, когда мы находимся на каком-то перепутье и не очень понятно, как будет развиваться судьба нашей страны в ближайшие годы, нам нужно актуальное, серьезное, не идеализированное, не мифологизированное отношение к нашей истории…

Обсуждение фильма Андрея Смирнова «Жила-была одна баба» (аудио + текст)

Протоиерей Александр Степанов: Меня, например, больше всего поразило безмолвствие людей. Лексикон крайне бедный, выразить можно словами очень мало, поэтому все остальное выражается действием.

Я бы дерзнул высказать предположение, почему Андрей Смирнов исключил революционные годы из своего фильма. Дело в том, что ведь все-таки крестьянское разорение помещичьих усадеб, вот этот черный передел земли, произошел не на пустом месте: 200 лет крепостного права, в которое был поставлен народ, и этот народ помнил, что когда-то земля была его, и когда-то он был свободным, а его сделали рабами, эти 200 лет порождали то, что Яков Аркадьевич Гордин называет народной обидой. … Все это вместить в контекст одного сюжета, чтобы не нарушить баланс этой «правды народа», «правды дворянства» и всех участников народной драмы, русской революции – одного фильма мало. Мне кажется, Смирнов хотел показать трагедию крестьянства, он ее показал, действительно, со всем реализмом, с определенной беспощадностью, и в то же время, с большим сочувствием к этому свирепому, но, в то же время, и к такому по-детски беспомощному миру.

Фильм, действительно, на мой взгляд, чрезвычайно актуален, потому что актуальное, серьезное, не идеализированное, не мифологизированное отношение к нашей истории именно сейчас, потому что мы сейчас находимся на каком-то перепутье и не очень понятно, как будет развиваться судьба нашей страны в ближайшие уже годы. Мы много говорили о том, что прошло 20 лет – и не хватило, и не достало смелости, мужества взглянуть в лицо своей собственной истории, той правде, которую иногда говорили здесь на радио, иногда где-то в других местах. Реакция на этот фильм («оболгали Россию!») показывает, что эта тенденция не преодолена. Но все-таки появилось крупное художественное произведение, которое в силу своих, я думаю, чисто художественных достоинств, доброкачественности материала, который был предложен, не может не заставить задуматься многих из нас о своей собственной судьбе.

Сергей Подболотов: Что касается развенчивания мифов, конечно, это как раз то, что кинематограф может сделать чудесного – заставить задуматься о настоящих событиях, что происходило, и, конечно, в смысле отрезвления эффект очевиден. Здесь понимаешь, насколько императорское правительство действительно было право в 1906 году, когда выбирался путь развития страны, поскольку существовала масса продуманных и не слишком, разработанных и не очень планов радикального аграрного передела, когда все-таки победила точка зрения Столыпина (и государь Николай II ее поддержал) о защите частной собственности как некого оплота цивилизации и, прошу прощения за ходульное слово, стабильности.
Об чем забывают многие исследователи коллективизации: почему сопротивление крестьянства было столь слабым, разрозненным? Справедливо, что нация не сформировалась, идентичность только местная: моя хата с краю, ничего не знаю и все прочее, «дураков работа любит» – еще одна чудесная крестьянская поговорка, в другой стране я с трудом представляю подобную. Конечно, крепостное право сказалось. Но, исследуя коллективизацию, многие забывают, что на самом деле эта земля – награбленная, это то, что крестьяне захватили в результате «передела» 1917 года.
И действительно, отец Александр, Вы правильно сказали, мощь, конечно, чувствуется, в фильме она показана, когда выезжает Шевчук на лошади, симпатичный Шевчук и антоновцы, все такие осмысленные и приятные лица, обмундирование хорошее, поют про Трансвааль – чудесные люди, единственное светлое пятно.

Протоиерей Георгий Митрофанов: Я хотел обратить внимание, на что всегда стараюсь обращать внимание, когда говорю о фильмах. Важно, о чем рассказывает фильм, но важно еще, когда он появляется. То, что фильм, замысленный еще в 1980-е годы, появился сейчас, на мой взгляд, фильму помогло в том отношении, что очень сильно повлияло на развитие замысла.
С одной стороны, действительно, замысел Андрея Смирнова предполагал сквозь призму Антоновского восстания показать русскую жизнь. Получилось так, что русская жизнь, на мой взгляд, действительно была им показана, но не сквозь призму восстания, а сквозь призму судьбы женщины. И вот здесь для меня существенный недостаток этого фильма.
При всех его очевидных достоинствах, поражает на протяжении всего фильма то, что фильм, по сути дела, раздваивается. Ну, можно сказать: вы знаете, вообще это фильм-притча. У нас притчей называется все, что непонятно или стилистически не выдержано, хотя притча предполагает четкость, ясность изначального замысла, облаченного в конкретные формы.
Так вот, что происходит здесь. Начало – желание показать такой вот возвышенный народный эпос о сопротивлении злу, что не только эта «кучка интеллигентов», одетых в офицерскую форму, в лице белогвардейцев, и не только казаки с их более развитым частнособственническим инстинктом противостояли большевизму, а противостоял ему народ, народ, может быть, даже и богоносец.
Это тоже могло присутствовать изначально: народ как носитель высшей правды. Но постепенно режиссер от народного эпоса переходит к жанру, которым он блистательно владел, что показал в фильме «Белорусский вокзал», психологической драмы и даже трагедии. Не побоюсь сказать, что фильм «Белорусский вокзал» – это трагедия на тему войны, редкое явление в советском кино, чтобы была такая пронзительная трагедия о победителях. Так вот, у него начинает складываться именно трагедия, трагедия, основанная на судьбе этой женщины. Он постоянно садится, на мой взгляд, между двух стульев. Начинает доминировать именно тема женской судьбы, женской трагедии, да, сквозь призму которой проступает и страна, но проступает, я бы сказал, избирательно, может быть, даже ущербно… И вот эта раздвоенность – жанровая, стилистическая, конечно, фильму мешает.
Несмотря на эту раздвоенность, это авторская победа. Вот если бы Смирнов на волне конца 80-х – начала 90-х годов нашел бы деньги и тогда создал бы эпический боевик о том, как благородные русские крестьяне все-таки попытались сопротивляться злу большевизма, получилось бы нечто, грешащее и против художественной, и против исторической правды. А вот сейчас, насколько я понимаю, работая в архивах, бывая в тех местах, сам Андрей Смирнов обнаруживал для себя нечто такое, чего он не предполагал раньше. Было бы интересно, может быть, вот этот момент представить, что для него открылось такое, что стало вынуждать его менять свой первоначальный замысел возвышенного народного эпоса о народной борьбе.

Но что можно сказать о священнике? Видимо, священник этот был не на особенно хорошем счету, потому что, будучи таким великовозрастным, он не имеет даже камилавки или наперсного креста. Может быть, просто это такая недоработка режиссерская… Я размышляю о том, что правящим архиереем был епископ Кирилл (Смирнов), который вообще шесть дней в неделю, если не было праздников, каждый день вел прием, который ездил по епархии, который, конечно, отзывался на очень многих, и этого священника, безусловно, в таком великовозрастном состоянии поощрил бы чем-то. Видимо, не очень хороший священник… С другой стороны, как бы о нем не говорить, я готов признать в нем будущего священномученика. А сейчас я могу сказать одно: перед нами священник, который служит довольно давно, если не в этом селе, то, во всяком случае, в деревне как таковой, и он уже, по существу, надломлен, не пытается ничего изменить, не пытается просвещать, хотя это наверняка священник с оконченным семинарским образованием. Он, по существу, с ними сосуществует. Не случайно такая никчемная, казалось бы, исповедь, никчемные рекомендации, рекомендации, которые по силам воспринять главным героям: вот нужно что-то сделать внешнее, чтобы улучшить, опять-таки, внешние обстоятельства жизни.

Невозможно называть антоновскую Тамбовщину «русской Вандеей». Ленточки, насколько я представляю, у них тоже были красные, а главное, это лозунг: «За советы без коммунистов». Не была она русской Вандеей. Еще, помню, 10 лет назад на конференции я афористически выразился: они были бы русской Вандеей, если бы воевали под вандейским лозунгом «За царя и Отечество». Или если бы вандейцы воевали под лозунгом «За конвент без якобинцев», тогда бы это была Вандея здешняя «За советы без коммунистов». Между Вандеей и Тамбовщиной существует огромная дистанция. Видимо, Смирнов открыл для себя это, потому что, естественно, антоновцы были жестоки, естественно, антоновцы воевали только за то, что отнималось у них и именно в данном регионе, в сознании это было весьма регионально, вот что примечательно. Они должны были понимать, что есть общая страна, в которой происходящие события, в конце концов, отзовутся в их частной судьбе.

Кирилл Александров: Вот как раз здесь кинореализм заключается в том, что не только так было, но было намного хуже. Виктор Сергеевич Правдюк боялся, что в этом фильме будет показано, что вот этой бабе тамбовской плохо жилось при Российской империи, еще хуже в Первую Мировую войну, а при советской власти совсем плохо стало – такая безнадежность. Не возникнет противоречия, разницы между ситуацией периода империи и после 1917 года: и было плохо, и еще хуже стало. Где же просвет какой-то? На что же ориентироваться? А на самом-то деле, и это очень важно, нельзя сказать, что с бытовой или материальной точки зрения бабе этой, когда она выходит замуж (первая серия этого фильма), что ей плохо жилось. Она попадает в семью не просто зажиточную, а, по большевистским меркам, кулацкую. Смотрите внимательно, что показывает режиссер: у них там и скотина, и лошадь, причем не одна, и керосиновая лампа, и, в общем-то, достаточно добротная одежда, и добротный дом с замкнутым внутренним двором – это как раз все признаки достаточного материального благополучия. И люди, которые в фильме показаны, и сам тесть, и семья – это все крупные, крепкие, сильные люди.
… фильм не о том, что бабе плохо жилось в Российской империи, а о том, что человеческие отношения, в том числе и в Российской империи, в том числе на уровне того сословия и той части населения, которая составляла три четверти (по переписи 1897 года 77% крестьян), они были не просто далеки, а совсем далеки от Евангелия, Евангелия как каких-то отношений между людьми, которые должны быть. Про это, мне кажется, фильм.

Скачать аудио

Наверх

Рейтинг@Mail.ru